В издательстве «Инфинитив: Лингвистика» вышла новая книга в переводе Александра Мещерякова. Читателям ТрВ-Наука он известен благодаря серии автобиографических заметок, которые публиковались до недавнего времени на последней полосе нашей газеты. Тот цикл завершился, а творческая деятельность Мещерякова продолжается. В прошлом году вышел его перевод автобиографии японского писателя и философа Фукудзавы Юкити (1835–1901). Нынешняя книга, которая также подготовлена в рамках проекта фундаментальных исследований НИУ ВШЭ, во многом отсылает к предыдущей. Это опять-таки автобиография, и принадлежит она Кацу Кокити (1802–1850), самураю, который, как пишет в предисловии Мещеряков, написал ее «в назидание потомкам — чтобы они ни в коем случае не брали с него пример». Он воровал, обманывал, мошенничал, устраивал драки, «крышевал» публичные дома, спекулировал оружием… И в то же время мирил давних соперников, улаживал споры, одалживал деньги нуждающимся. И вот на склоне лет (в 42 года он уже называл себя стариком) решил записать свои воспоминания. Сами по себе они не слишком объемные, но книга содержит еще и обстоятельные комментарии Александра Мещерякова — по поводу Кацу Кокити и жанра автобиографий в Японии времен сёгуната в целом.
Главное: если для Фукудзавы Юкити, чья зрелая жизнь пришлась уже на эпоху Мэйдзи, сочинение автобиографии было смелым поступком, то для предыдущих поколений — действием почти невозможным. Самурай — по сути, госслужащий сёгуната — это человек системы. Если он был хорош — система сама восславит его успехи, и о нём как о достойном примере для общества напишут другие. А если не напишут — значит, и не о чем было писать. Исключения крайне редки. Это амбициозные деятели высшего света, чья карьера потерпела крах, и они как бы оправдываются — но только перед узким кругом потомков. Публикация таких воспоминаний не планировалась. Не было таких амбиций и у «старца Мусуи» — но вот «послание» его в корне иное. Не «я молодец, просто мне не повезло», а «я был той еще сволочью, учитесь на моих ошибках». Правда, и каяться на полную катушку он как-то не спешит — видно, что пытается, но азарт рассказчика перевешивает.
Кажется, судьба дала ему всё, чтобы получилась хорошая история. Дважды отверженный — как незаконнорожденный (правда, для Японии это почти не было проблемой, в отличие от средневековой Европы), а потом еще и отданный на усыновление в другой дом (в своем ему как младшему сыну не было шансов стать главой семейства). Рос хулиганом, дружил с простолюдинами и с ними же дрался, подростком сбежал из дома (а в Японии дальние поездки допускались только с официального разрешения), нищенствовал, трудился в рыбацкой артели — и потом, уже взрослым, навестил былых товарищей. Как те удивились, узнав, что с ними трудился настоящий самурай! А в другой раз, в образе нищего, показал чванливым, но неумелым самураям класс верховой езды. «Он какой-то ненастоящий нищий! Он из самурайской семьи», — сказал один из взрослых, приодел, накормил и чуть ли не усыновил — но дух приключений тянул героя дальше…
В истории Кокити много таких моментов. Но делает ли это воспоминания «увлекательной приключенческой повестью» или они остаются «интереснейшим человеческим документом» (обе формулировки — из предисловия к книге)? Скорее второе.
Чтобы увлечь, автору, пожалуй, просто не хватает литературного дара. А переводчик, работая предельно аккуратно, не пробует отсутствие этого дара замаскировать. Можно было бы вчитаться в эти неказистые строки воспоминаний и увидеть за ними ярких персонажей. Быть может, «вдумать» в них пару ярких страниц, прекрасных дам, друзей из высшего общества, важных государственных поручений и необычных встреч. В общем, у Кацу Кокити нет своего Дюма, который сделал бы из него японского д’Артаньяна. Или, вернее, Портоса, который «я дерусь, потому что дерусь» — в точности как и Кокити. Хотя понятно, что такая «беллетризация» пошла бы вразрез с поставленными этим изданием культурологическими задачами.
И еще. Читая книгу, всё время ждешь, что вот-вот что-то произойдет. Герой выиграет миллион (мешков риса) в лотерею или кого-нибудь встретит, защитит, спасет, покажет свои таланты, и вот тут-то… Но он только торгуется, дерется, устраивает или «разруливает» заварушки, «развлекается» в публичных домах. Похоже, что в «застывшем» обществе позднего сёгуната у его пассионарности нет иного выхода.
А главное, в «покаянном» произведении нет самого момента покаяния. Что-то же перевернуло жизнь Мусуи, заставило переоценить свои поступки? Ближе всего к этому такой короткий эпизод.
«Я безнадежно влюбился в одну девицу. Жена же пообещала, что добудет ее мне. „Я отправлюсь в дом этой девушки, чтобы заполучить ее. Однако там ведь живут самураи, они могут оказать мне нелюбезный прием“. Я дал жене кинжал. Она сказала: „Я отправлюсь туда вечером и вернусь с девушкой“. Я же <…> решил зайти к доброму другу — прорицателю Сэкикаве Сануки. Он взглянул на меня и объявил: „Я вижу, тебе грозит беда. Похоже, сегодня намечается резня, многие могут пострадать“. Я рассказал ему всё как есть. Сэкикава был поражен, стал горячо восхищаться преданностью моей жены и велел в будущем быть с ней добрее. Тут до меня дошло, насколько я был жесток с ней!»
Судьба нашего героя заставляет вспомнить старые штампы из учебников истории, что-то про разложение феодально-сословного общества, в котором самураи превратились из воинов в чиновников, а стать новой буржуазией не смогли — традиции не позволяли. Кокити будто стоит одной ногой в прошлом, другой — в будущем. Он любит слушать сказителей — в историях о героях прошлого он находит утешение. Некоторые его истории тоже похожи на сказки — тут он напоминает Капитана из комедии дель арте, о котором в позапрошлом номере писали Марков/Штайн. Вплоть до буквальных совпадений! «В густой толпе возле ворот Каминари меч запутался в полах кимоно, я не мог ступать как следует, толпа несла меня. <…> Мой меч оказался длинноват для того, чтобы орудовать им в толпе».
Про его отношение к идеалам сёгуната всё понятно в главе о решении некоего дела Магоитиро. Если коротко, это был заядлый пьяница, погрязший в долгах, которые нужно было выплачивать, и наш герой отправился добыть деньги в далекое имение у его крестьян. Он устраивает (совсем как политинформатор советских времен) цикл лекций о славных обычаях прошлого, убеждает земледельцев, которых уже изрядно обобрали налогами, что помочь господину для них — дело чести. Он разыгрывает целый спектакль, но сам посмеивается над легковерными простолюдинами… Дважды самозванец — и приемный, и незаконнорожденный, да еще и рано «ушедший на покой», — он знает цену всем этим фразам.
Как видно, в отличие от классических самураев, презирающих деньги, Кокити умеет с ними обращаться. Даже занимается ростовщичеством, что для его сословия просто немыслимое дело. Правда, сделать с нажитым что-нибудь путное он не может — с легкостью спускает на бордель или на чайные церемонии. «Моя страсть не имела предела и требовала денег. За три дня я одолжил в окрестных публичных домах 26 рё и стал приобретать чайные принадлежности, только об этом и думал». Или дает в долг друзьям. Или покупает еще один меч. Деньги для него — просто инструмент, за который можно приобрести личную свободу.
Такой уж он непутевый самурай. Его путь — просто куда-то бежать. Без цели, просто так. Поэтому он всегда возвращается к нулевой отметке. Преподавал — но не основал школу. Помогал людям — но и обманывал тоже. Накопил — тут же промотал. В конце концов братья ставят в его похождениях точку — заключают под домашний арест, где Кокити — Мусуи и пишет эти воспоминания. Закончил он работу в 1843 году. А чем занимался еще семь лет своей жизни, мы не знаем. Зато знаем, кем стал его сын, о котором «старец» пишет с огромной теплотой и любовью. Кацу Кайсю (детское имя — Ринтаро) сыграл важную роль в падении сёгуната. Он сделал блестящую карьеру, участвовал в первой японской миссии в Америку, командовал военно-морским флотом сёгуната и во время революции Мэйдзи без боя сдал столицу императорским войскам, чем мудро избежал кровопролития. Отца в своих мемуарах Ринтаро упоминает лишь мимоходом.
Владимир Миловидов