От государевой службы к дворянской вольности

В эти дни мы традиционно вспоминаем важнейшую веху в истории России — отмену крепостного права и освобождение крестьян. 165 лет назад, 3 марта (19 февраля по старому стилю) 1861 года, император Александр II подписал «Манифест об отмене крепостного права», освободивший более 23 млн крестьян от личной зависимости. Крестьяне получили гражданские права, но земля оставалась собственностью помещиков до выкупа, временнообязанные крестьяне продолжали нести повинности. Это ключевая «Великая реформа». Однако историческая ирония заключается в том, что освобождению крестьян предшествовал другой, не менее сложный и долгий процесс — освобождение самих помещиков. Прежде, чем стать по-настоящему привилегированным и свободным классом, русское дворянство было жестко «закабалено» государством при Петре I. И лишь спустя десятилетия, благодаря одному из «внезапных» и многими историками недооцененных решений Петра III, высшее сословие получило долгожданную личную свободу. Вспомним кратко историю двух эпохальных документов — петровской «Табели о рангах» и «Манифеста о вольности дворянства», — чтобы проследить тот прихотливый путь, что проделывала Россия.

«Никакого ранга, пока отечеству услуг не покажут»

4 февраля 1722 года (24 января по старому стилю) императорским указом Петра I была введена в действие знаменитая «Табель о рангах всех чинов, воинских, статских и придворных, которые в котором классе чины; и которые в одном классе, те имеют по старшинству времени вступления в чин между собою, однако ж воинские выше прочих, хотя б и старее кто в том классе пожалован был» ¹. Этот документ сохранял свое значение на протяжении почти двух столетий и сформировал новую «вертикаль власти», заставил служить всех дворян без исключения, обязал их получать образование и включил в государстве новые социальные лифты. Одновременно с этим «Табель» превратила Россию в оплот чинопочитания, жесткой бюрократии и коррупции.

К этому акту административно-бюрократического рвения историки относятся по-разному. Кто-то видит в этом чудачества Петра, с детства любившего «играть в солдатики» и дотошно регламентировавшего всё: от того, как обращаться к чиновникам, до того, сколько денег тратить на сукно для мундиров. Другие видят в документе всепроникающую и последовательную европеизацию русского общества. Прообраз новой системы начал складываться задолго до ее учреждения; Пётр руководствовался шведским, французским, прусским и датским опытом. Впрочем, полной аналогии с европейцами не получилось, так как в Европе подобные системы складывались долгим путем естественной эволюции. В России же реформа «внезапно» назрела сверху. Безусловная прогрессивность указа состояла в превращении дворянства в открытое и социально мобильное сословие, но служба для дворян становилась абсолютно обязательной. В пояснении к самой «Табели» прямо говорилось: «Мы для того никому никакого ранга не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут и за оные характера не получат».

Над окончательной редакцией указа вместе с Петром корпели сенаторы Гаврила Головкин, Яков Брюс, а также генерал-майоры Михаил Матюшкин (троюродный брат Петра I) и Иван Дмитриев-Мамонов. Военная и Адмиралтейская коллегии прислали целый ряд замечаний, в том числе об окладах, о введении в эту систему древних русских чинов и устранении пункта о штрафах за несоблюдение правильного статуса на службах в церквях, однако все эти замечания были оставлены без рассмотрения.

Присвоение всех прежних чинов и званий решительно прекращалось, хотя уже существующие обладатели их не лишались — разного рода постельничие, сокольничие, ключники, стряпчие и т. п. постепенно исчезали.

В допетровской России, разумеется, уже присутствовала своя структура званий и государственного управления, хотя и гораздо менее изощренная. Московские приказы сочетали в себе разные, порой весьма запутанные функции, смешивая территориальные, отраслевые и сословные полномочия, а малосвязанные с ними учреждения на местах — приказные избы — выполняли в основном функции канцелярий местных воевод, получивших в управление определенные уезды. Состав приказных служителей, «ведавших» теми или иными «делами», поручаемыми им соответственно «приказам» государя, формировался прежде всего из городского населения, способного читать, писать и считать, — зачастую это были дети священнослужителей, отсюда и категории дьяков и подьячих — служителей в «приказах». Важнейшей особенностью этих «проточиновников» низшего уровня и коренным отличием их от служилых людей в армии было то, что им, как правило, государство не платило жалованья, они «кормились от дел», т. е. на вполне законных основаниях брали подношения просителей. В результате такая «гражданская служба» для грамотеев среди знати считалась занятием весьма сомнительным, даже грозила порой утратой чести. Однако сами управляющие этими приказами, разумеется, наделялись и немалыми окладами, и выносились в особую категорию «приказных».

Так или иначе, реформа, проводимая Петром, давно назрела, и при всей ее внешней «искусственности» была делом отнюдь не шутейным. Более того, лишь в слегка подновляемом виде петровская система продержалась до 1917 года, когда гражданские чины были отменены при вступлении в силу «Декрета об уничтожении сословий и гражданских чинов», ну а в армии и на флоте ее явные отголоски видны до сих пор, несмотря на революционные попытки «уравнения всех военнослужащих в правах», как гласил соответствующий декрет Совнаркома, вступивший в силу в декабре 1917 года, или «Декрет о демократизации флота», изданный наркомом по морским делам Павлом Дыбенко в январе 1918-го.

Безусловная прогрессивность введенной петровским указом «Табели» состояла в превращении дворянства в открытое и социально мобильное сословие, что способствовало дальнейшему общественному развитию в Российской империи, быстро проявившемуся интересу высших классов к образованию и построению военной или гражданской карьеры. В некотором смысле «Табель» давала и реальную возможность выдвинуться самым талантливым людям из низших сословий, но, разумеется, не из крепостных (тут можно говорить лишь о редких исключениях). Более того, служба для дворян становилась абсолютно обязательной. Третий пункт указа так и гласил о его целях: «Дабы тем охоту подать к службе и оным честь, а не нахалам и тунеядцам получить».

В петровском же пояснении к самой «Табели» прямо и незамысловато говорилось: «Мы для того никому никакого ранга не позволяем, пока они нам и отечеству никаких услуг не покажут и за оные характера не получат».

Дворянские дети начинали службу с самого нижнего чина. Изначальная знатность сама по себе не давала никаких прав. К получившему высокий чин сыну мещанина или священника положено было обращаться «ваше превосходительство», тогда как вышедший в отставку подпоручик знатной фамилии мог рассчитывать лишь на «ваше благородие». Ранг дворянской жены приравнивался к рангу мужа, а дочери стояли на четыре ранга ниже отцов.

Пётр прежде всего мечтал о «регулярном государстве», устраиваемом не столько в личных интересах самодержца, сколько для «общего блага», которое, впрочем, в те годы в общественном сознании прочно сливалось с благом всего государства. За одним лишь исключением: общественное положение служащих лиц определялось отныне их чином, а не «породой».

И император всё же предусмотрел «лазейку» в своей системе для своей собственной семьи. Члены императорской фамилии в «Табели о рангах» становилась исключением, князья императорской крови при любых условиях имели преимущество над всеми прочими «высокими служителями российского государства».

Выстраивание четко структурированной и регламентированной «вертикали власти», с одной стороны, несло с собой какую-то высшую справедливость, новую рациональность и пользу отечеству, с другой — превращало всех в винтики единой государственной и донельзя забюрократизированной машины с рекордным количеством чиновников и военных, во многом лишало общество гибкости, альтернативы и сугубо частного существования. В России невозможно было представить такого явления, как богемный квартал Монмартр в Париже, где бедные, но независимые художники творили бы в свое удовольствие и создавали высокое искусство. Народившаяся спустя какое-то время и по-своему уникальная русская интеллигенция, не имевшая непосредственного отношения ни к служилому дворянству, ни к народу, формировалась не как группа образованных профессионалов-интеллектуалов в западном смысле, а как нечто, оказавшееся по собственной инициативе где-то вне регулярной системы.

Выстраивание этой четко структурированной машины несло новую рациональность и пользу отечеству, но во многом лишало общество гибкости и сугубо частного существования.

«Государь достоин, дабы ему воздвигнуть статую золотую»

Обязательная служба продолжалась вплоть до 1 марта 1762 года (18 февраля по старому стилю), когда только что взошедший на престол Пётр III подписал манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» ². Этот документ отменил обязательную гражданскую и военную службу, став самым серьезным изменением для высшего сословия со времен петровской «Табели».

Пётр III опять же в каком-то смысле сделал и новый шаг в сторону устроения аристократической системы по западному образцу. Основные нововведения манифеста:

• Разрешение дворянам не служить и выходить в отставку по своему желанию.
• Право свободно бывать за границей.
• Возможность поступать на службу к другим государям с сохранением полученных там званий по возвращении в Россию.

Оговорка: В случае войны дворяне всё же обязаны были вернуться на службу под страхом лишения своих наделов. Как говорилось в самом документе, Пётр III «из высочайшей своей к верноподданным отеческой милости соизволил дворянам службу продолжать по своей воле, сколько и где пожелают, а когда военное время будет, то они все явитися должны на таком основании, как и в Лифляндии с дворянами поступаетца». Кроме этого имелась еще одна оговорка: дворянам, которые не дослужились до обер-офицерских чинов, запрещалось выходить в отставку по своему усмотрению, не прослужив как минимум двенадцать лет.

По свидетельству современников, Пётр III задумывался о даровании дворянству свободы задолго до восшествия на престол. Однако некоторые историки считают, что инициатива могла исходить от его дворян-советников (например, генерал-прокурора Александра Глебова или секретаря Дмитрия Волкова), а корни задумки следует искать еще в царствовании Елизаветы Петровны. Едва лишь придя к власти после смерти 5 января 1762 года своей тети-императрицы, он приступил к задуманному. Уже 17 января 1762 года, во время своего первого официального посещения Правительствующего Сената, Пётр III предписал сенаторам готовить проект своего манифеста, что и было исполнено к 8 февраля 1762 года.

«Самое замечательное дело, которое совершил он в первые дни правления, есть уничтожение Тайной канцелярии и дарование русскому дворянству свободы служить или не служить, выезжать из государства и проч., — резюмирует видный деятель Российской академии наук того времени, действительный статский советник с 1768 года Якоб Штелин. — Об этих двух главных предметах и о веротерпимости часто говорил он, будучи великим князем».

Однако имеются и совершенно иные версии, часто приписывающие инициативу появления подобного документа вовсе не Петру III, а кому-то из его дворян-советников или же сенаторов, а то и вовсе находящие корни этой задумки в царствовании самой Елизаветы Петровны, не успевшей осуществить задуманное или не решившейся воспротивиться мнению ближайшего окружения — так, принципиальным противником «вольностей» мог выступить ее фаворит Иван Шувалов, создавший вместе с Ломоносовым Московский университет и убежденный, что без внешнего понуждения охота дворян к приобретению образования и к дальнейшей службе может изрядно пострадать.

С большим запозданием, лишь в 1785 году, был составлен документ, закрепляющий обещанные «вольности» и дополнительно расширяющий права и привилегии дворянства. «Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства», в частности, сосредоточилась на защите чести и жизни дворянина, освобождала его не только от обязательной государственной службы, но и от телесных наказаний: «Телесное наказание да не коснется до благородного». Дворянина мог судить только суд равных. Утверждалось также и полное и неограниченное право собственности и наследование любого вида имущества, включая крестьян, что, с одной стороны, дополнительно «раскрепощало» дворян, но при этом и окончательно закрепощало низшее сословие, становящимся просто «товаром». Появилось и право на сословное самоуправление: дворяне могли создавать свои сообщества, дворянские собрания.

Интересно, что Екатерина II поначалу не стремилась развивать это начинание своего супруга, которого вскоре свергла. Вот как она описывала свое недоумение в дневнике: «По прошествии трех недель по кончине Государыни я пошла к телу для панихиды. Идучи чрез переднюю, нашла тут князя Михаила Ивановича Дашкова, плачущего и вне себя от радости, и, прибежав ко мне, говорил: „Государь достоин, дабы ему воздвигнуть статую золотую; он всему дворянству дал вольность“, и с тем едет в Сенат, чтоб там объявить. Я ему сказала: „Разве вы были крепостные и вас продавали доныне?“ В чем же эта вольность? И вышло, что в том, чтоб служить и не служить по воле всякого. Сие и прежде было, ибо шли в отставку, но осталось исстари, что дворянство, с вотчин и поместья служа все, кроме одряхлелых и малолетних, в службе Империи записаны были; вместо людей дворянских Пётр I начал рекрут собирать, а дворянство осталось в службе. Отчего вздумали, что в неволе. Воронцов и генерал-прокурор думали великое дело делать, доложа Государю, дабы дать волю дворянству, а в самом деле выпросили не что иное, кроме того, чтоб всяк был волен служить и не служить». Этот свой пассаж будущая императрица завершает вполне резонным замечанием: «У всех дворян велика была радость о данном дозволении служить или не служить, и на тот час совершенно позабыли, что предки их службою приобрели почести и имение, которым пользуются».

Тем не менее с большим запозданием, в 1785 году, Екатерина II подтвердила и расширила эти положения в своей «Жалованной грамоте дворянству» (в некоторой степени, правда, ее дезавуировал затем Павел I, но тем не менее он не сломил основной тенденции на дарование дворянству дополнительных прав и привилегий с одновременным затруднением попадания новых членов малознатных семей в этот высший класс).

Екатерина освободила благородное сословие от телесных наказаний и закрепила полное право собственности на имущество и крестьян. Последнее окончательно превратило низшее сословие в «товар», сделав пропасть между свободными дворянами и бесправными крепостными колоссальной.

Важно еще то, что даже после формального освобождения дворян от обязательной службы те из них, кто никогда не служил, оставались как бы «не совсем полноценными» дворянами, какими-то «недорослями», пусть даже и в весьма солидных летах, следовательно, такие «недодворяне» подвергались всяческим ограничениям сословных прав, и честолюбие должно было всё же приводить их на службу государству. Так что так или иначе, но петровская система «Табели о рангах» продолжала работать, и «вольность» дворян оставалась редким исключением, а не правилом.

Так или иначе, но от обязательной службы дворян начал освобождать именно Пётр III, и этот почин через какое-то время поддержала Екатерина II. При этом Павел I, дороживший отцом и даже посмертно его короновавший, считал нужным возвратить для дворян и обязательную службу, и телесные наказания, но уже по сути не преуспел в этом, а вскоре погиб в результате дворцового переворота.

«Во первый раз в нашем обществе появляется лицо, а не холоп — человек, которого без суда нельзя подвергнуть никакому наказанию, которого и суд не может подвергнуть наказанию телесному; которого без суда нельзя лишить имущества», — писал позже известный российский юрист, статский советник и убежденный монархист Александр Романович-Славатинский.

В конечном итоге именно в «вольностях» дворянства кроются истоки расцвета великой русской культуры XVIII–XIX веков. Вряд ли без освобождения от повседневной рутинной службы смог бы раскрыться поэтический дар Пушкина, появились бы литературные журналы и салоны. И, как ни парадоксально, не возникли бы тайные общества и идеи переустройства государства на более справедливых основаниях, которые в итоге и привели к освобождению крестьян век спустя.

Максим Борисов

¹ gazeta.ru/science/2022/02/04/14495011.shtml

² gazeta.ru/science/2022/03/01/14587525.shtml