Взгляните на титульный лист первого издания «Математических начал натуральной философии» — вышедшей в 1687 году книги, в которой Ньютон свел яблоки и Луну к одному закону, объяснил приливы и орбиты комет и планет, заложив здание, простоявшее два с лишним века, пока не пришел Эйнштейн. Величайшая книга в истории физики! И под именем автора и всеми его латинскими званиями, большими буквами значится: Imprimatur. S. Pepys, Reg. Soc. Praeses. Julii 5. 1686 — «Разрешаю печатать. С. Пипс, президент Королевского общества».
Ум другого свойства
Человек, чье разрешение стоит на «Началах», не сделал в физике абсолютно ничего и не понял бы в этой книге ни единой строчки. И дело не в недостатке ума — ума у него было в избытке, только другого свойства. Пипс был чиновником, и чиновником превосходным: секретарем Адмиралтейства, человеком, вытащившим английский флот из воровства и гнили и превратившим его в ту силу, благодаря которой Британия со временем стала главной морской державой. Он умел то, чего не умел никто из великих умов вокруг него, — заставить огромную бюрократическую машину работать честно и в срок. Но математика ньютоновского размаха была ему так же чужда, как латынь корабельному коку.
Тут стоит привести деталь, которую сам Пипс добросовестно занес в свой дневник. Летом 1662 года, будучи уже солидным мужчиной под тридцать, важным чиновником с приличным жалованьем и весом в обществе, Пипс нанял себе учителя — помощника штурмана с корабля «Ройял Чарлз» — и принялся, вставая в пять утра, заучивать таблицу умножения. Да, таблицу умножения. Он честно записывал свои ежедневные мучения и был несказанно горд, когда наконец эту таблицу одолел. Так вот: человек, который в тридцать лет поднимался затемно, чтобы вызубрить, сколько будет семью восемь, четверть века спустя оставил свое имя на титуле книги, создавшей математическую картину мироздания.
Как же это вышло? Совершенно буднично. В 1686 году Пипс был президентом Королевского общества, а «Начала» выходили под эгидой этого Общества, «с дозволения» его президента. Формула Imprimatur — «в печать» — была обычной процедурой, чем-то вроде современной визы начальника на документе. Президент ставил подпись — и книга шла в типографию.
Как же человек, до тридцати лет не знавший таблицу умножения, мог быть президентом Королевского общества по развитию естественных знаний? Да очень просто — пост президента был почетным званием. Президента выбирали из уважаемых, влиятельных членов (а Пипс стал членом Общества в 1665 году, уплатив 20 шиллингов, о чём не преминул записать в дневнике) — часто это были не ученые, а знатные покровители, администраторы, придворные. Пипс подходил идеально: крупный государственный чиновник, секретарь Адмиралтейства, человек с весом, связями и репутацией дельного управленца.
Не время для рыб
Легко сказать «в печать», но типографии ведь нужно платить, и тут-то вышла заминка. Денег в казне не было. Незадолго до того Общество вложило все свободные средства в роскошное издание — “Historia Piscium”, «Историю рыб» Фрэнсиса Уиллоби, толстенный том с почти двумя сотнями дорогих гравюр, изображавших всевозможных морских тварей во всех подробностях плавников и чешуи.
Тут стоит приглядеться к «Истории рыб» пристальнее, потому что связь Пипса с ней оказывается куда теснее простого росчерка, пославшего ее в печать. Пипс был не случайным свидетелем этого предприятия — он был его покровителем во всех смыслах сразу. Книга вышла в 1686 году под его президентским грифом; на дополнительном гравированном титуле красуется посвящение лично ему — «достойнейшему мужу господину Сэмюэлу Пипсу, президенту Общества»; а главное, он вложил в нее собственные деньги, оплатив из своего кармана 79 гравированных таблиц с рыбами. Остальные оплатили другие члены Общества — и в списке этих благотворителей мелькает, между прочим, и Кристофер Рен, астроном, позже ставший знаменитым архитектором. Словом, весь цвет ученого Лондона дружно скинулся на роскошный том о морских тварях.
А том не продавался. Рыбами в бурной Англии середины XVII века не очень интересовались, и покупать про них дорогую книжку никто не спешил. Из пяти сотен отпечатанных экземпляров изрядная часть пылилась на складе и полвека спустя — в 1740-е — Обществу пришлось затевать переиздание, лишь бы хоть как-то сбыть залежавшиеся тома. Именно эта прекрасная, разорительная, никому не нужная книга и опустошила казну ровно к тому моменту, когда на стол легла рукопись Ньютона.
Картина получается почти анекдотическая в своей стройности: один и тот же человек — Сэмюэл Пипс — своей рукой и своим кошельком благословил роскошное издание про рыб, а год спустя, всё в том же президентском кресле, поставил свое имя во главе «Начал», на которые денег уже не осталось. И тогда типографии заплатил клерк Общества Эдмунд Галлей. Заплатил из собственного кармана. Он был лично заинтересован в издании трактата Ньютона и вот почему.
Обещание всё восстановить
Эдмунд Галлей (1656–1742) был астрономом по призванию, причем очень крупным. Еще совсем молодым он отправился на остров Святой Елены в Южном полушарии и составил первый каталог южных звезд. Эта работа сразу принесла ему имя. Он занимался кометами, наблюдал прохождение Меркурия по диску Солнца, изучал земной магнетизм, движение Луны, а под конец жизни стал Королевским астрономом — директором Гринвичской обсерватории. Отец его был состоятельным человеком, и, на счастье всего человечества, сын пустил наследство не на ветер, а на очень достойную цель — на Ньютона.
Галлей хотел точно знать, как вычислять движение небесных тел. В начале 1680-х было известно эмпирическое правило Кеплера: планеты движутся по эллипсам, и их движение подчиняется точным числовым закономерностям. Крепло подозрение, что притяжение Солнца убывает как квадрат расстояния. Это «правило обратных квадратов» носилось в воздухе; к нему независимо подходили несколько человек — сам Галлей, Роберт Гук, Кристофер Рен (астроном и позже архитектор).
Но предполагать — одно, а доказать — совсем другое. Стоял вопрос: если принять, что сила убывает как квадрат расстояния, то следует ли отсюда математически, что орбита должна быть именно эллипсом? Вывести форму орбиты из закона силы никто не умел — не хватало закона движения и самого понятия силы, которое входит в этот закон.
В 1684 году Галлей приехал к Ньютону в Кембридж и задал вопрос, с которого всё и началось: по какой кривой станет двигаться планета, если притяжение убывает как квадрат расстояния? «По эллипсу», — ответил Ньютон не задумываясь; он это уже вычислил, только куда-то задевал листок с выкладками. Галлей выпросил обещание всё восстановить и записать — и не отставал, пока из этого обещания не вырос сперва небольшой трактат, а затем и три книги «Начал».
Галлей был клерком Общества — человеком, который реально делал всю работу. Это он улаживал скандал, когда Гук потребовал признать закон обратных квадратов своим. Это он правил корректуры, торопил печатников, писал к книге хвалебную оду. Позднее, пользуясь опубликованной им механикой Ньютона, он смог рассчитать период обращения кометы, названной его именем.
Клерку полагалось жалованье. Но жалованье Общество Галлею тоже платить не могло — по той же причине, из-за никому не нужных рыб. Вот непроданными книгами с Галлеем и расплатились. В июле 1687 года ему постановили выдать 50 экземпляров “Historia Piscium” вместо £50 жалованья плюс еще 20 экземпляров как компенсацию за задолженность. Так и вышло, что человек, подаривший миру ньютоновское тяготение, — который заставил написать книгу, выбил ее из автора, оплатил и довел до печати, — получил за свои труды уйму бесполезной бумаги в дорогом переплете. А Пипс оказался идеальным начальником — подписывал всё, что ему клали на стол.
Пипс, большой и малый
Казалось бы, вот и вся история — еще один случай, когда на титуле стоит имя не того, кто сделал дело, а того, кто в нужный год занимал нужное кресло. Но с Сэмюэлом Пипсом судьба распорядилась тоньше. Несмотря на то, что о его подписи на «Началах» знают лишь любители исторических курьезов, Пипса помнят. И знаменит он совсем другим — и об этом другом он не собирался рассказывать ни одной живой душе.
Почти десять лет, с 1660-го по 1669-й, Пипс вел дневник. Вел не для потомков и не для славы, а для себя — и записывал в него всё подряд, с той полнотой и откровенностью, на какую отваживаешься, только когда твердо знаешь, что читать это не будет никто. И чтобы уж наверняка никто не прочел, он вел его тайнописью — скорописной системой значков, а самые щекотливые места, где речь шла о его похождениях на стороне, зашифровывал еще и мешаниной из французских, испанских и латинских словечек.
В этом тайном дневнике осталась целая эпоха, увиденная вблизи, без парадного глянца: коронация Карла II, дворцовые сплетни, театр, деньги, ревность, тщеславие, страх. Великая чума 1665 года, когда по Лондону возили мертвецов телегами. Великий пожар 1666-го, во время которого Пипс, спасая нажитое, закопал в саду вино и — с трогательной обстоятельностью гурмана — круг пармезанского сыра. Всё это он записал так живо, что и сегодня читается как подсмотренное вчера.
Дневник он бросил в 1669-м, испугавшись, что от работы при свечах слепнет и вот-вот лишится зрения. Зрения он не лишился — прожил еще тридцать с лишним лет, до 1703-го, — но к дневнику больше не вернулся. А исписанные значками тетради вместе со всей своей библиотекой завещал колледжу Магдалины в Кембридже, где учился в молодости. И там они легли на полку — шесть томов, набитых нечитаемой скорописью, — и пролежали больше ста лет, никем не разобранные, рядом с тремя тысячами книг его собрания.
Расшифровали их только в 1820-е. Бедный студент по имени Джон Смит просидел над ними без малого три года, значок за значком, слово за словом вытягивая на свет исчезнувший было мир. И — деталь, без которой эта история была бы неполной, — он не знал, что ключ к этой самой скорописи всё время лежал тут же, в двух шагах, на полке той же библиотеки Пипса: пособие по системе значков, которой Пипс и пользовался. Смит мучился три года над тем, что можно было разобрать за неделю, — потому что разгадка стояла рядом, но никто не догадался ее поискать.
Дневник напечатали в 1825 году — и Сэмюэл Пипс стал бессмертен. Не как флотский администратор, хоть и славился своими способностями. Не как президент Королевского общества, хоть и подписал Ньютона в печать. А как человек, честнее и живее всех рассказавший, каково это было — жить в Лондоне при Карле II. Историки чумы и пожара, театра и флота, нравов и цен по сей день не могут без него обойтись. Его читают так, как читают немногих, — с удовольствием и без скидок на старину.
* * *
И вот тут стоит остановиться и оглядеть всех троих сразу, потому что бессмертие распорядилось ими на редкость своенравно.
Галлей сделал так, что «Начала» вообще появились на свет, — придумал, выбил, оплатил, — а в награду получил жалованье непроданными «Рыбами», и имени его на титуле нет.
А Пипс, который в этой книге не понимал ни строчки и оказался при ней лишь по случайности служебного кресла, попал на ее титульный лист — и всё же обрел свое, настоящее бессмертие совсем не там, а в тайных тетрадях, которые писал шифром, прятал от всех и уж точно не для вечности.
Мораль, если она тут есть, выходит немного ироничной. Вечность раздают не по заслугам и не по расчету. Галлей пустил состояние на ньютоновскую книгу — и на титул не попал. Зато обессмертил себя кометой. Пипс не целил никуда — дневник он писал для себя одного — и попал в историю дважды: краешком, по подписи на «Началах», и по-настоящему, на собственных зашифрованных страницах.
Имя человека переживает его самого по причинам, которых он не выбирал и предвидеть не мог: моряк, зубривший в тридцать лет таблицу умножения, три века спустя стоит на титуле книги, реформировавшей математику, — и одновременно живет в памяти как самый обаятельный болтун своей эпохи.
А о «Началах» Ньютона лучше всех сказал шотландский физик Дэвид Брюстер в 1855 году в «Жизнеописании сэра Исаака Ньютона»: «Его труд останется в анналах не только одной науки или одной державы, а впишет ярчайшую страницу в анналы всего человеческого разума; его труд будут с наслаждением читать не только на нашей планете, но и во всей Вселенной. В распоряжении его гения была лишь одна Земля с ее приливами; была лишь одна Луна, возмущения движения которой он мог изучать; всего одно Солнце, силу притяжения и видимые движения которого он мог рассчитать и предсказать; одна планетная система, на постижение которой направил он мощь своего разума; одна система комет, чьи эксцентрические пути он мог изучать и постигать; и одна полная звезд Вселенная, на взаимные движения которых он распространил свой закон всемирного тяготения. Быть избранным мудрецом, призванным постичь эту Землю, другие системы и всю Вселенную, быть избранным законодателем неисчислимых миров, быть верховным жрецом в храме бесконечного пространства — вот привилегия, которой мог удостоиться лишь один из всего рода человеческого, а мерой его величия послужат бесконечность пространства и бесконечность времени, в котором будут славиться его труды».
Как жаль, что теперь так не пишут.
Виталий Мацарский
1. The Correspondence of Isaac Newton, vol. 2. Cambridge University Press, 1960.
2. Westfall R. S. Never at Rest: A Biography of Isaac Newton. Cambridge University Press, 1980.
3. Cook A. Edmond Halley: Charting the Heavens and the Seas. Oxford University Press, 1998.
4. Tomalin C. Samuel Pepys: The Unequalled Self. London: Viking, 2002.
5. Пипс С. Домой, ужинать и в постель. Из дневника / Вступ. ст., сост. и перевод А. Ливерганта. — М.: Текст, 2001; 2010.