Ведущий: Добрый день, дамы и господа! В Лондоне три часа пополудни, и вы слушаете радиостанцию «Би-би-си». С вами, как обычно в это время, я, доктор Джейкоб Броновски 1. Сегодня мой собеседник — доктор Фред Хойл, профессор Кембриджского университета, создавший уникальную модель мироздания, о которой он расскажет в моей программе, посвященной успехам современной науки. Добрый день, профессор Хойл!
Хойл: Добрый день.
Ведущий: Давайте поговорим о…
Хойл: Прошу прощения, доктор Броновски, хочу внести ясность. Модель стационарной Вселенной, которую вы упомянули, я разработал не один, а со своими уважаемыми коллегами, профессором Томасом Голдом и профессором Германом Бонди.
Ведущий: Да, конечно, спасибо за поправку! Хочу напомнить, что именно профессор Хойл в одном из выступлений на нашем радио четыре года назад впервые произнес слова, известные сейчас всем, кто интересуется наукой. Профессор Хойл назвал момент рождения Вселенной «Большим взрывом», и это поистине был самый большой взрыв, какой только мог случиться!
Хойл: Вообще-то я сказал это…
Ведущий: В шутку, я знаю. Но шутки запоминаются лучше, чем серьезные слова. Большой взрыв! В тот момент, по мнению некоторых ученых, с которыми профессор Хойл не согласен, возникла Вселенная. И произошло это…
Хойл: По современным оценкам, около двадцати миллиардов лет назад.
Ведущий: Но вы считаете, что Большого взрыва не было?
Хойл: Что-то определенно произошло. Мы видим, что галактики разлетаются друг от друга, и чем дальше, тем быстрее. Мы видим, что линии всех элементов в спектрах далеких галактик смещены в красную сторону. Это результат эффекта Доплера.
Ведущий: Зафиксируем и пойдем дальше. Расскажите о вашей теории — по возможности, самыми простыми словами, чтобы вас мог понять не только бакалейщик с Даунинг-стрит, но и сам премьер-министр Уинстон Черчилль.
Хойл: Постараюсь. Видите ли, мы с коллегами считаем, что Вселенная стационарна.
Ведущий: То есть не расширяется?
Хойл: Расширяется, но при этом плотность вещества, заполняющего Вселенную, остается в больших объемах постоянной.
Ведущий: А можно на понятном примере? Скажем, у нас есть камера, заполненная газом. Камера — это Вселенная. Молекулы газа — галактики. Если камера расширяется, то газ в ней становится более разреженным.
Хойл: Именно так. Вещество Вселенной становится всё более разреженным, и когда-нибудь, через много лет…
Ведущий: Когда нас уже не будет в живых…
Хойл: Вселенная окажется, как написано в Библии, «безвидна и пуста». А мы с коллегами утверждаем, что Вселенная всегда будет такой, как сейчас.
Ведущий: Разве это возможно?
Хойл: Да. Просто по мере того, как размер Вселенной увеличивается, в ней возникает новое вещество, и в результате Вселенная, хотя и растет в размерах, остается прежней. Такую Вселенную мы и называем стационарной.
Ведущий: Новое вещество? Откуда оно берется?
Хойл: Из специфического поля, которое мы назвали С-полем. Нужно не так уж много вещества, чтобы расширяющаяся Вселенная сохраняла постоянную плотность.
Ведущий: Не так уж много? У вас, астрономов, свои представления о понятиях «много» и «мало».
Хойл: Не так уж много — это… Скажем, в каждом кубическом метре пространства один атом водорода рождается раз в триста тысяч лет.
Ведущий: Это действительно не так уж много. Значит, в этой студии…
Хойл: В этой студии… Примерно каждые сорок тысяч лет появляется один лишний атом.
Ведущий: Один атом! В сорок тысяч лет! Прекрасная у вас теория, профессор Хойл!
Хойл: Мне нравится.
Ведущий: Скажите, профессор, как относится к вашей теории Альберт Эйнштейн? Он ведь тоже, я знаю, противник теории Большого взрыва.
Хойл: Да, Эйнштейн долгое время был убежден, что Вселенная бесконечна в пространстве и времени и равномерно заполнена материей.
Ведущий: Значит, Эйнштейн с вами согласен?
Хойл: Не знаю… К сожалению, Эйнштейн своего мнения не высказывал.
Ведущий: Так спросите! Представляю дискуссию между вами и Эйнштейном.
Хойл: Может, и спрошу. Подумаю.
Ведущий: Рад, что сумел внушить вам такую идею.
Хойл: Эйнштейн, как и мы с Бонди и Голдом, находит в Большом взрыве нечто мистическое, некий момент творения.
Ведущий: Но нечто мистическое есть и в вашей теории, разве нет? С-поле вы придумали, верно? Может, его не существует. Ведь никто его не наблюдал.
Хойл: Наши оппоненты так и считают. Но я уверен: эксперименты и наблюдения докажут существование С-поля, и Большой взрыв окажется лишней сущностью. С-поле было всегда, Вселенная всегда имела одинаковую плотность материи. И никакой мистики.
Ведущий: Меня — уверен, и наших радиослушателей — вдохновляет ваш энтузиазм, профессор Хойл. Пожелаю успехов вам и вашей теории. Сейчас несколько минут рекламы — и мы продолжим. Вы слушаете «Би-би-си», я доктор Джейкоб Броновски, и со мной в студии профессор Фред Хойл!
* * *
Ведущий: Мы опять в эфире, и я хочу поговорить с профессором Хойлом не о Вселенной, а о звездах. Звездах, которые так красиво светят ночью и вдохновляют не только влюбленных, но и ученых. Звезды светят, потому что в их недрах атомы водорода постоянно превращаются в атомы гелия, и выделяется колоссальная энергия.
Хойл: Совершенно верно. Происходит термоядерная реакция синтеза.
Ведущий: Вы и этой проблемой занимались?
Хойл: Не совсем. О превращении в звездах водорода в гелий писал сэр Артур Эддингтон еще четверть века назад. Мы с доктором Мартином Шварцшильдом решали другую задачу.
Ведущий: Тоже связанную с термоядерными процессами?
Хойл: Разумеется. Мы исследовали атомы углерода…
Ведущий: Это сложнее, чем превращение водорода в гелий?
Хойл: Иные процессы, но, в принципе…
Ведущий: Тогда вы, несомненно, тот человек, который может ответить на вопрос, мучающий меня — уверен, что и наших радиослушателей, — вот уж третий день. Я буквально перестал спать по ночам! Наша планета, наша любимая Земля может превратиться в огненный шар. Стать звездой, как Солнце!
Хойл: Вы имеете в виду…
Ведущий: Вы меня поняли! Я говорю о том, что случилось неделю назад! Советы взорвали термоядерное устройство на каком-то из своих военных полигонов2. Бомба, которая, как и Солнце, превращает водород в гелий. Пишут, что эта бомба — ее еще называют водородной — в тысячи и даже в миллионы раз мощнее атомной. Это действительно так?
Хойл: Насколько я могу судить из официального сообщения — да. В бомбе происходит термоядерная реакция и выделяется колоссальная энергия.
Ведущий: Эта бомба может уничтожить Землю, превратить ее в солнце?
Хойл: К счастью, не может. Хотя, конечно, при таком взрыве на расстоянии многих миль… может, сотен… будет уничтожено всё живое. Попросту испарится, ведь температура термоядерного взрыва достигает миллионов градусов. Я не знаю деталей, в официальном сообщении, которое опубликовали Советы, нет подробностей. Но физика достаточно простая, хотя, подозреваю, с техническим воплощением русским пришлось немало повозиться…
Ведущий: Вчера я слышал комментарий геолога: он сказал, что в океанах столько водорода, что если он взорвется, то…
Хойл: Нет-нет. В океанах — вода. Там есть водород, но он связан с кислородом. Нет, океаны взорваться не могут. Даже если сначала отделить водород от кислорода, то и тогда не произойдет термоядерной реакции. Для этого нужны очень специфические условия — огромная температура, десятки миллионов градусов, и колоссальное давление, как в солнечном ядре, где такая реакция действительно происходит.
Ведущий: Это хорошая новость.
Хойл: Но в принципе…
Ведущий: Что? Вы сказали: «В принципе»? То есть термоядерная бомба…
Хойл: Самое мощное и опасное оружие. Сейчас такая бомба может превратить в пустыню Лондон или Нью-Йорк. А в будущем… В принципе, мощность термоядерной бомбы ничем не ограничена. Теоретически.
Ведущий: Это плохая новость.
Хойл: Не думаю, что русские решатся применить термоядерное оружие.
Ведущий: Не думаете, но не можете быть уверены. Бомба есть только у русских, и они могут воспользоваться…
Хойл: Скорее всего, у нас, на Западе, тоже ведутся подобные разработки. То, что смогли сделать русские, наверняка сможем сделать и мы.
Ведущий: Что ж, на этой оптимистической ноте мы уходим на очередную рекламу. Скоро мы вернемся, и вы услышите от моего гостя еще много интересного.
* * *
Ведущий: С вами опять я, доктор Джейкоб Броновски, и мой собеседник, профессор Фред Хойл. Мы уже поговорили о научной теории, которая описывает Вселенную. Потом мы спустились с небес на землю, и профессор успокоил нас надеждой на то, что человечество может и не погибнуть в пламени термоядерного взрыва. Теперь, расправившись с вселенскими и мировыми проблемами, поговорим с профессором Хойлом о самом интересном: о жизни. Как вы проводите день, что читаете, с кем встречаетесь, о чём мечтаете…
Хойл: Что читаю… Не так уж много времени у меня остается на чтение. Признаюсь: читаю в основном фантастику.
Ведущий: Интересно! Какую книгу читаете сейчас?
Хойл: Вчера дочитал роман Клиффорда Симака «Город». Замечательная книга. Действие происходит в далеком будущем, когда человеческая цивилизация уже погибла, и ее место заняла цивилизация псов. Разумные собаки по вечерам слушают легенды об исчезнувшей цивилизации людей…
Ведущий: Люди исчезли?
Хойл: Да.
Ведущий: И их место заняли собаки? Поразительно.
Хойл: Собаки и сейчас довольно разумные существа, вы согласны?
Ведущий: О, безусловно! Мой лабрадор понимает меня без слов. Когда я прихожу домой, он приносит мне тапочки, и взгляд у него вполне разумный. Не у всякого человека такой разумный взгляд… Вы любите фантастику, профессор?
Хойл: Научная фантастика очень полезна для человека, который занимается наукой. Я имею в виду хорошую фантастику, конечно. С интересным автором можно вести мысленный диалог, в научной фантастике можно найти интереснейшие идеи.
Ведущий: Ваш энтузиазм, профессор, наводит на мысль, что вы и сами хотели бы написать фантастический рассказ, а может, даже роман!
Хойл: Хотел бы, вы правы. Однако у меня катастрофически не хватает свободного времени. Возможно, когда-нибудь я действительно…3
Ведущий: Чрезвычайно интересно! Если вы думаете об этом, профессор, то наверняка у вас уже есть идея фантастического рассказа? О чём вы хотели бы написать?
Хойл: О звездах. Об ученых. О контакте цивилизаций. О будущем науки. О Вселенной. Во Вселенной так много странного, неизученного, что загадок хватит на сотни романов.
Ведущий: Наверное, вы хотели бы написать роман, персонажи которого изучают вашу стационарную Вселенную? Почему бы ученому не изложить свои научные идеи в интересной фантастической форме?
Хойл: О научных идеях мы с коллегами пишем в научных статьях. Для фантастики нужны иные идеи: фантастические. Банальное утверждение, да? Тем не менее, на мой взгляд, научно-фантастическая идея должна не следовать за мыслью ученого, но скорее, как ни странно, противоречить ей. Тогда возникает желание возразить автору, начинаешь думать, искать аргументы, именно это — самое увлекательное… На мой взгляд, конечно.
Ведущий: Вам не приходило в голову в ответ на статью коллеги, с которой вы не согласны, вместо научного спора опубликовать возражение в форме научно-фантастического рассказа?
Хойл: Нет. Хотя… Когда я учился в Кембридже, а это было в середине тридцатых годов, у нас были дискуссии, подчас очень жаркие, о популярной в те годы модели Первоатома профессора Леметра. И помню, я тогда…
Ведущий: Прошу прощения, профессор, что перебиваю, но, думаю, нашим радиослушателям было бы интересно узнать о Первоатоме. Что это такое?
Хойл: Профессор Леметр в тридцать первом… да, точно, в тридцать первом году утверждал, что Вселенная возникла из так называемого Первоатома. Был тогда один-единственный атом, в котором заключалась вся масса Вселенной. Такой атом неустойчив, а потому распался на осколки, которые стали разлетаться, из них-то и возникли первые звезды, галактики… У Леметра не всё так просто, хотя идея проста…
Ведущий: Понятно. Но тогда возникает вопрос: откуда взялся Первоатом, верно? Если он, как вы говорите, был неустойчив, то…
Хойл: Вы точно ухватили мысль! Откуда взялся Первоатом?
Ведущий: Ну… Вероятно, кто-то его создал? Не сам же по себе он возник?
Хойл: Конечно. Первая, самая простая мысль. Кстати, профессор Леметр — человек религиозный, аббат, член Папской академии.
Ведущий: Значит, Первоатом был создан Богом!
Хойл: Нет, не значит. Леметр — прежде всего ученый. Когда его спрашивают — а его постоянно спрашивают, — кто создал Первоатом, он отвечает, что не знает ответа на этот вопрос. Но физика должна ответ найти. Физика!
Ведущий: Странный подход для члена Папской академии.
Хойл: Но естественный для ученого! Однако… Что я хотел сказать… Да. Мне очень не нравилась эта идея. Я и тогда, как сейчас, был убежден, что Вселенная существовала всегда и всегда была такой, как сейчас. А в сорок восьмом Джордж Гамов выдумал, что Вселенная возникла как очень горячий сгусток плазмы, и произошел…
Ведущий: Большой взрыв!
Хойл: Терпеть не могу эту идею! До Большого взрыва Вселенной не существовало вообще? Вздор! Даже если был Первоатом или произошел Большой взрыв, то что было ДО ТОГО? Ничто? Бог? И тогда мне пришло в голову…
Ведущий: Идея стационарной Вселенной?
Хойл: Вообще-то мы с Бонди и Голдом опубликовали нашу теорию примерно тогда же, когда Гамов с Альфером и Германом — модель горячей Вселенной с Большим взрывом. Нет, я о другом. Я много лет думал о том, что было до распада Первоатома, а потом — до Большого взрыва. Конечно, я знал решения Фридмана. Но это чистая математика. Вселенная должна быть стационарной, считал Эйнштейн до того, как убедился, что в решениях Фридмана нет ошибок. Да, математика прекрасна, но я физик, астроном… И дело, напоминаю, было лет пять-шесть назад. Вы помните это время. Страх, что Советы могут устроить атомную войну. А сейчас они взорвали водородную бомбу, и гибель цивилизации стала еще ближе. Я прочитал «Город» Симака. И рассказы Брэдбери. Вам нравится Брэдбери?
Ведущий: В общем-то…
Хойл: Не отвечайте! В этой студии вопросы задаете вы. Мне нравится Брэдбери. Я прочитал замечательный рассказ «Будет ласковый дождь» и понял… Знаете, фантастика часто помогает понять то, о чём думаешь сам, но еще не успел прийти к какой-то собственной идее. Я понял тогда — а сегодня, когда прочитал, что Советы взорвали термоядерную бомбу, убедился, что, наверное, был прав… Понял, что существовало до Большого взрыва, если он был. Понял, что представляет собой Вселенная сейчас.
Ведущий: Это замечательно! Новая теория?
Хойл: Новая идея. Может быть. Но теория? Нет, я об этом никогда не напишу научную статью, потому что это только догадка. Доказать невозможно, но я убежден, что всё обстояло именно так.
Ведущий: Вы заинтриговали меня — и, уверен, всех радиослушателей! Расскажите!
Хойл: Когда я шел к вам в студию, то был уверен, что не стану говорить… Это слишком личное. Но…
Ведущий: Но изменили свое мнение, и я этому рад. Расскажите, профессор Хойл!
Хойл: Всё очень просто. До Большого взрыва, до Первоатома Леметра существовала другая вселенная, понимаете? И в той вселенной был разум, за многие миллиарды лет научившийся управлять мощнейшими процессами. И я подумал, что самый ужасающий из всех мыслимых в природе взрывов устроили те, кто в той, прежней вселенной жил.
Ведущий: Вы серьезно?
Хойл: Вот видите! Вы шокированы, вам трудно такое представить. Теперь вы понимаете, что я не мог написать об этом статью. Я ученый, а не фантаст.
Ведущий: Вы фантаст, профессор Хойл!
Хойл: Я утверждаю: был мир разумный, уничтоживший себя. Большой взрыв… Что-то там произошло. Война? Техногенная катастрофа? Прошлая вселенная была иной. Бесконечно разумной.
Ведущий: Я не очень понял. Еще до появления нашей Вселенной, до взрыва, было нечто… Тоже вселенная? Другая? И в ней разумные существа, такие могучие, что смогли уничтожить весь свой мир, свою вселенную? Сделали это и погибли?
Хойл: Да, вы поняли правильно.
Ведущий: И тогда появился наш мир? Значит, наша Вселенная…
Хойл: Продолжайте. Вижу, вы догадались, к какому выводу я пришел.
Ведущий: Тогда… Наша Вселенная — это труп той, прежней, что была живой? И галактики — это осколки, результат удара, нечто вроде гриба от атомного взрыва?
Хойл: Ну… Всё наверняка гораздо сложнее. Сейчас мои коллеги утверждают, что наша Вселенная возникла десятки миллиардов лет назад, и это было началом всех начал. А я говорю: это был конец. Конец света. Вселенная до взрыва была бесконечно сложным, бесконечно непонятным и бесконечно разумным миром. Действовали иные законы природы, иные причинно-следственные связи. Материя была иной. Мысль, разум, а не мертвое движение галактик, как сейчас. Вселенная целиком была разумной. После взрыва, когда всё начало разбегаться, распадаться, Вселенная могла еще жить, мыслить. Особенно в первые часы, годы, века… Вселенная должна была умирать постепенно… по мере расширения… умирать мучительно… может, она и сейчас еще мыслит…
Ведущий: Какая невероятная фантазия!
Хойл: А теперь представьте: в этой Вселенной, умирающей от ран, неожиданно опять появился разум. Мы. Слабый огонек. Через много тысячелетий мы, может быть, сравняемся могуществом, властью над природой с теми, погибшими… Но что с нами происходит? С древних времен мы делаем всё, чтобы повторить их трагедию. Почему?
Ведущий: Мы?
Хойл: Мы, люди. Вы скажете, что ни вы, ни я, никто из нас не отвечает за действия ученых, создавших атомную и водородную бомбы. И тем более — за решения политиков. Но что до этого будущему, которое может не наступить?
Ведущий: Если вселенная, намного более разумная, чем мы, всё же не сумела спастись… Если мир погиб миллиарды лет назад… Я не ошибся в числе? Если это так, то мы…
Хойл: Мы обязаны выжить. Мы слишком редкое явление природы. Как цветок на пепелище. Сейчас во всем мироздании нас только двое — мы и она.
Ведущий: Она… Кто?
Хойл: Вселенная.
Ведущий: Это… Признаюсь — совершенно неожиданный поворот в нашем разговоре… Дамы и господа, сейчас будет очередная рекламная пауза, и мы обязательно продолжим удивительный, потрясающий разговор с профессором Хойлом.
* * *
Ведущий: Мы вернулись к вам, дамы и господа! Я, доктор Джейкоб Броновски, и мой гость, профессор Фред Хойл. Профессор сказал поразительную вещь. По его мнению, Большой взрыв был артефактом, и произвели его обитатели вселенной, существовавшей прежде нашей. Та вселенная была полна разума, но этот разум оказался настолько неразумным, что уничтожил себя — и свою вселенную. Я верно излагаю, профессор Хойл?
Хойл: Да.
Ведущий: И наша Вселенная — это лишь то, что осталось от погибшей в Большом взрыве предыдущей вселенной. Иными словами: наша Вселенная — мертвое тело, труп… Это ужасно!
Хойл: Но разве мы, люди, не пытаемся сейчас делать то же самое? Атомное оружие, термоядерное…
Ведущий: Мне кажется, эта ужасная идея противоречит вашей теории стационарной Вселенной, о которой вы нам рассказали.
Хойл: Нет, не противоречит. Напротив — подтверждает. Слабым местом любой теории Большого взрыва является вопрос: как взрыв произошел. Леметр отказался отвечать на этот вопрос. Гамов, Альфер и Герман на этот вопрос тоже не ответили. Мое предположение на этот важнейший вопрос мироздания отвечает. Но…
Ведущий: Но? Почему вы не публикуете вашу теорию?
Хойл: Она выглядит слишком фантастично. Прекрасная идея для научной фантастики, но слишком экзотичная — для науки.
Ведущий: Вы будете писать об этом фантастический роман?
Хойл: Не знаю. Но…
Ведущий: Но?
Хойл: Я написал небольшой отрывок… Пожалуй, слишком фантастический… Монолог погибающей Вселенной.
Ведущий: Небольшой отрывок? Может, вы нам его прочитаете?
Хойл: Я… Текст у меня с собой, и я мог бы…
Ведущий: Прочитайте! Это будет потрясающим завершением нашей беседы!
Хойл: Предупреждаю: публиковать это я не собираюсь. Когда-нибудь… Может быть…
Ведущий: Значит, наши радиослушатели будут первыми и единственными, кто…
Хойл: Бумаги у меня в портфеле. Сейчас…
Ведущий: Дамы и господа! Мы слушаем эксклюзивный текст. Только для вас! Только сейчас! Сделайте громче звук в ваших приемниках, чтобы не пропустить ни одного слова.
* * *
«Странно, что я еще живу. Странно, что могу еще чувствовать, желать чего-то.
Я стара. Мой путь — путь угасания, путь в ничто. Но я была стара всегда, я всегда жила и знала, что всегда буду старой, потому что всегда просто буду.
Опять и опять возвращаюсь к этой мысли, и моя неспособность управлять сознанием означает, что пришел конец. Разве сейчас? Конец наступил, когда возникла последовательность событий — время. Неумолимое время, беспощадное время, которое сильнее меня и несет, и тянет меня туда, где меня не будет.
Конец. А что было началом? В прежней жизни я об этом не задумывалась. Я была бессмертной, к чему мне было измерять жизнь ограниченными отрезками?
Мне так хочется вспомнить, понять, как я жила прежде, но знаю, что это невозможно, потому что жизнь моя была тогда бесконечно сложнее, чем я могу сейчас представить. Я угасаю, и с этим ничего не поделаешь. Я помню и понимаю лишь ничтожную долю того, что могла помнить и понимать в прежней жизни. Когда я была не одна.
Но я помню главное и не забуду, пока не исчезну. Последней будет мысль о них, равных мне знанием и мудростью. Почему? Почему они играли в игру, которая стала их — и моим — концом?..
Жить. Я угасну, но есть еще время. Я должна вспомнить. Разобраться в себе. Сейчас я могу только строить гипотезы. Гипотезы о собственном прошлом! Будет хуже. Я забуду и это. Исчезнет мысль, останутся одни ощущения, а потом…
Я знаю, что была иной. Но какой? Я управляла материей с помощью законов, которые сама и создавала. Я подчиняла этим законам движение атомов… Атомов? Разве тогда были атомы? И было движение?
Это во мне нынешней, исковерканной взрывом, есть атомы, частицы, поля. Есть движение, потому что есть последовательность событий. Время. Я уже не могу существовать вне времени. Что же было, когда время еще не возникло? Не могу себе представить. Была я. И были они — разумные, плод моей фантазии, мои создания. Это было прекрасно. Кажется, мы спорили. Должны были спорить, иначе зачем общение? О чем мы спорили? О бытии? О действии? Что мы знали о действии? Действие развивается во времени. А время появилось, когда они взорвали свой мир. Меня.
Единственное, что объединяет меня нынешнюю с той, что была и погибла, — материя. Она была, есть и будет даже тогда, когда мой разум окончательно угаснет. Впрочем, само понятие материальности могло быть — и наверняка было! — иным. Электромагнетизм, ядерные силы, тяготение — всё это возникло после взрыва и стало символом моего угасания…
Неужели я никогда не смогу понять, почему они сделали это? Почему своей волей разрушили себя, разрушили меня, разрушили мир? Может, это была одна из наших игр, в которых создавались разные логики и законы, и случилось так… Они, жившие вне времени, захотели создать время, чтобы управлять им…
…Я и сама верила в это. Верила, что жизнь прекрасна, особенно когда заполнена размышлениями.
Сразу после взрыва, в котором погибли они, разумные, я еще могла как-то управлять собой. Еще не оправившись от невыносимой боли, я сообразила, что, если хочу хотя бы растянуть агонию, то должна создать в себе сгустки вещества. Тогда станет возможным хоть какое-то развитие, а не только унылое угасание всех процессов. Если бы я не сообразила этого, сейчас не существовало бы ни галактик, ни звезд, ни планет — ничего, кроме однородного расширяющегося плазменного шара, который и был бы мной. Сознание мое угасло бы, я была бы мертва.
А хорошо ли, что я всё еще живу? Когда из плазменных сгустков тяготение сформировало галактики, я думала, что они смогут стать разумными и мое одиночество закончится. Этого не случилось, и я поняла, что это не произойдет никогда. Галактики и звезды стали настоящей бедой, потому что оказались только следами могущества. Источниками боли и сожаления. Галактики погибали, звезды взрывались, повторяя мой конец, но с еще более плачевным результатом — что-то во мне постоянно отмирало.
Только по аналогии я могу понять, что происходило в моей жизни до взрыва. Но разве есть аналогия между жизнью и смертью? Я знаю, что всё было пронизано разумом, но какими они были, разумные?
Когда я думаю о прошлом, что-то во мне меркнет. Чаще — хотя я вовсе не желаю этого — умирают звезды, и даже кажется, что галактики разбегаются быстрее, ускоряя мой конец. Это, конечно, невозможно — разбегание галактик не зависит от моей воли. Всё расширяется, всё распадается.
Не надо об этом…
Возникли планеты. И на одной из них — жизнь. Настоящая жизнь! Такая слабая… Я волнуюсь, когда думаю об этом. Я умираю, а она набирается сил. Я хочу помочь ей. Но я бессильна. Стараюсь не думать о них, потому что знаю: когда я о них думаю, в их системе что-нибудь происходит. Вспышки на звезде. Магнитные бури. Взрывы вулканов. Потопы. Я думаю о них и не могу остановиться, не в силах…
Они живут. Развиваются. Они никогда не достигнут могущества, которое было у меня. Потому что они — моя часть, а я угасаю. Они не знают об этом и, надеюсь, не узнают. Для них мир огромен. Они, вероятно, думают, что смогут в нём — во мне — разобраться. Пусть пробуют. Это отточит их разум. И возможно, когда я угасну окончательно, они поймут мою сущность. Поймут мою жизнь и мою смерть.
Они уже достигли такого могущества, что в силах уничтожить себя. Свою планету. Я боюсь за них. Или за себя? Да. За себя. И за них. Это всё равно.
Мучительно. Звезды взрываются всё чаще. Чернота. Ее во мне всё больше. Пройдет время, исчезнут последние звезды, угаснет свет галактик, остынет газ, во мне не останется ничего, кроме распавшихся планет, и всё это будет разваливаться на атомы, атомы перестанут излучать и распадутся на частицы, но мысль моя угаснет раньше. Останется мое мертвое тело. И только они, если не погубят себя сейчас, смогут что-нибудь сделать. Станут могучими настолько, что помогут мне не умереть окончательно.
Я для них — Вселенная. У них нет ничего, кроме меня. Они должны спасти меня… Сначала себя, потом — меня.
Чернота… Где же свет?..
Да будет ли когда-нибудь свет?!»
* * *
Ведущий: Странно. Я давно веду эту программу, но впервые у меня нет слов…
Хойл: И не нужно.
Ведущий: Видимо, так. Дамы и господа, этот час с вами были профессор, астроном Фред Хойл и я, доктор Джейкоб Броновски. До следующей встречи в эфире!
1 Джейкоб Броновски — британский математик, биолог, историк науки и литератор. В 1953 году был ведущим научных передач на радио «Би-би-си».
2 СССР испытал свое первое термоядерное устройство (РДС-6с) 12 августа 1953 года и объявил об этом 20 августа. На самом деле первое в мире испытание термоядерного (водородного) устройства состоялось 1 ноября 1952 года в США (на атолле Эниветок в Тихом океане), однако официально об этом стало широко известно более чем через год — 2 февраля 1954 года.
3 Свой первый научно-фантастический роман «Черное облако» Хойл опубликовал в 1957 году.