День был прохладным и ветреным. Большой прогулочный катер с тихим шелестом, едва слышным из-за урчания двигателя и резких криков чаек, рассекал воды Боденского озера. Туристы спустились с верхней палубы в салон, и он остался почти в одиночестве. Набросил на плечи легкую куртку и, закрыв глаза, слушал, выделяя из всех звуков только шепот волн и рокот мотора.
Он умел разделять звуки на нужные и ненужные. Когда садился за компьютер, звуки исчезали вообще, он мог не расслышать даже громкий голос жены, разговаривавшей с подругой по телефону в соседней комнате.
Хорошо, что он решил покататься по озеру на прогулочном катере. Хорошо, что солнце не жаркое, волнение на озере слабое, а туристов не слышно. Вообще — хорошо.
Очередной роман ушел в издательство, следующий он начнет после возвращения из поездки в Швейцарию, запланированной еще в прошлом году. Можно сидеть на корме, подставив лицо солнцу, и ни о чем не думать. То есть думать, конечно; не думают только покойники (всегда) и книжные редакторы (частенько). Но можно ли считать мыслями размышления о погоде, тишине и волнах?
Хорошо…
Услышав звон, прорезавший тишину будто тонким лезвием, он открыл глаза и сразу понял причину звука: турист, сидевший на скамье напротив, уронил то ли монету, то ли ключи и наклонился, чтобы поднять. Монета (или ключи?), видимо, закатилась под скамейку. Он видел спину туриста и не мог решить, как правильнее к нему обращаться. Сэр? А если он немец или швейцарец? Герр? А если француз, что тоже было вполне вероятно?
Он спросил по-английски:
— Вам помочь?
Он всегда помогал, если это ему ничего не стоило.
Турист обернулся и ответил с обезоруживающей улыбкой:
— Спасибо, всё в порядке. Я нашел то, что искал.
Английский у него был безупречен, но акцент показался странным. Слишком твердое «р» и слишком неопределенный звук «о», который можно было принять за «а». Не немец и тем более не француз. Да и неважно. Он хотел поговорить, а для этого годился любой повод. Поводом могло быть и отсутствие повода.
Турист сел на скамью и вопросительно посмотрел на него. Должно быть, что-то понял по выражению лица.
— Простите, что спрашиваю. У вас странный акцент. Вы не…
— Ах, вот что! — воскликнул турист. — Вы правы, никак не могу избавиться от акцента.
Разговор завязался, был бы повод. Он любил разговаривать с незнакомцами. Что бы они ни говорили, это всегда была какая-нибудь информация, которую он мог использовать в романе.
— Я знаю много акцентов английского, — сказал он дружелюбно. — Но ваш мне незнаком.
— Русский, — улыбнулся турист.
— Вы из России?
— Да. А вы?
Похоже, турист тоже был не прочь завести разговор.
— Американец.
Он встал, сделал шаг и протянул руку.
— Хорошая погода, не правда ли?
Если не знаешь, с чего начать, говори о погоде. Самая светская беседа.
Турист поднялся и пожал протянутую руку. По идее, теперь следовало представиться.
— Отличная погода, — согласился турист. — Правда, я сейчас должен был быть в лаборатории, но техники доводят аппаратуру до ума, так что я впервые за целый год позволил себе выбраться на озеро, о котором раньше только читал, но всегда хотел увидеть и…
Похоже, он начал путаться в придаточных предложениях. Иностранцы всегда в них путались.
— Я физик, — сказал турист, решив прервать цепную реакцию.
— А я писатель.
«Известный?» — судя по выражению лица, визави хотел спросить именно это, но произнес совсем другое:
— Жаль, у меня мало времени остается на чтение. Я имею в виду художественную литературу.
— А я совсем профан в физике. Да и на русском меня издавали пока мало.
— Но издавали? — оживился турист. — Как же…
— Дин Кунц. Пишу триллеры и хоррор.
Пассажир поскучнел.
— Очень популярные жанры, — сказал он с сомнением. — Многие увлекаются.
— Вы — нет?
— Может, увлекался бы, если бы прочитал хоть один роман.
— Вы физик. Прекрасно знаете английский. Насколько я понял, работаете на Западе.
— В Констанце.
— Я был там позавчера с экскурсией. Прекрасный католический собор. Есть университет. Там вы и работаете?
— Именно. Дин Кунц, говорите? И есть книги на русском?
— Да. Месяц назад подписал контракт с переводчиком на новый роман и продал права московскому издательству… Чёрт, постоянно забываю название.
— Сейчас в России много издательств. Дин Кунц? Запомню.
— А вы…
— Михаил Менский. В Москве я работаю в Физическом институте имени Лебедева. В Констанце у меня временный контракт.
— Интересная фамилия, — произнес Кунц. — Необычная.
— Вам, американцам, привычнее Петров и Сидоров?
— Горбачофф. Ельтсин.
— Прекрасное произношение, — одобрил Менский.
— Что-то не так? — забеспокоился Кунц.
— Всё так. Послушайте, мистер Кунц, напишите хоррор о России. Уверяю вас, в нынешней России вы найдете массу увлекательнейших сюжетов!
— Если вы мне их расскажете, доктор Менски.
— Увольте! В моем пересказе это будет сумбурно, да и вряд ли мне известны подводные камни, ведь самое главное — детали, верно?
— Жаль, — огорчился Кунц. — Я записываю всё, что мне рассказывают, а потом…
— Неужели, — перебил Менский, — ваши сюжеты… все эти ужасы…
— Реальны? Нет, конечно. Может, самую малость. В жизни всё обычно происходит или слишком просто, или настолько заковыристо, что если бы я такое написал, читатель не поверил бы. Все-таки литература и реальная жизнь — вещи слабо пересекающиеся, хотя хороший писатель сделает так, что читатель поверит скорее в его выдумку, чем в реальность, из которой выдумка появилась.
— Вы хороший писатель? — спросил Менский.
Кунц почесал переносицу. К вопросам читателей он привык, но такого прямого ему еще не задавали.
— Мои книги прекрасно продаются, — констатировал он.
— Книги как товар, — усмехнулся Менский. — Я привык — видимо, отстал от жизни — оценивать литературу по иным критериям.
«По каким?» — хотел спросить Кунц, но задал другой вопрос:
— Вы хороший физик?
Рассчитывал, что собеседник смутится?
Менский рассмеялся.
— Хотел бы я знать, что значит быть хорошим физиком! Ставить оригинальные эксперименты? Придумывать новые объяснения? Теории? Делать открытия? Если у кого-то много опубликованных работ — значит, он хороший физик? Впрочем, — Менский пожал плечами, — у каждого физика свое мнение на этот счет.
— Я понял, — усмехнулся Кунц. — Каждый физик надеется, что он хорош, и постоянно сам себе это доказывает, при этом сомневаясь в собственном выводе.
Менский с удивлением посмотрел на Кунца.
— Такой вывод вы сделали из моих слов?
— Не только. Из экспрессии, с которой вы это сказали. Из взгляда, который вы на меня бросили. Из мыслей, которые я ощутил, но вы не озвучили…
— Пожалуй, — с чувством произнес Менский, — вы действительно хороший писатель, мистер Кунц. Какую вашу книгу вы советуете прочитать для начала?
— Я не помню, какие книги уже вышли на русском. Десятка два, кажется.
— Прочитаю по-английски.
— Тогда начните с «Ложной памяти». Последняя моя книга, вышла пару месяцев назад.
— Лучшая?
— Для меня новая книга — всегда лучшая.
— Понимаю, — произнес Менский, глядя не на визави, а на блики солнечного света в темной воде озера. Катер чуть замедлил ход. — Пожалуй, в этом физик мало отличается от писателя. Последний эксперимент, который только вчера закончился… Ощущение, что это был самый важный эксперимент в жизни. Естественно, будут другие — наверняка более интересные. Но лучший — именно последний, — он перевел взгляд на облака. — Есть, конечно, и разница. Писатель одинок, верно? Вы — и ваши мысли. Вы — и ваш текст. А физик — я имею в виду тех, кто занимается экспериментом, — никогда не бывает один.
— Писатель, — задумчиво произнес Кунц, — тоже никогда не бывает один.
— У вас есть соавторы?
— Можно сказать и так… Я имею в виду собственные мысли. Когда обдумываю сюжет, персонажей… Особенно когда пишу… Только сейчас подумал об этом — после ваших слов об эксперименте. Когда пишу, такое ощущение, что вокруг толпятся люди, много людей: персонажи, их желания, ненависть, страх, ночные кошмары… Они возникают часто против моего желания. Прекрасно понимаю, что всё это мои собственные мысли и ощущения, но… Да, похоже на то, что вы сказали о физиках. Странно?
— Нет, — коротко отозвался Менский. Был ли он удивлен словами Кунца?
— Послушайте… — Кунц пересел на скамью ближе к Менскому и положил ладонь ему на колени. Физик чуть отодвинулся, но писатель руку не убрал, а только повернулся к Менскому всем корпусом. — Расскажите, пожалуйста, если это не секрет, конечно, о последнем эксперименте. Ваша работа в Констанце. О чем она? Что вы хотите доказать? Или получить? Хочу представить. Не понять — естественно, я не пойму, — но, надеюсь, смогу представить.
— Для будущей книги? — Менский все-таки убрал ладонь Кунца со своего колена.
— Может быть. Не знаю.
— Напишете что-нибудь вроде «Кошмарного происшествия в научной лаборатории»? — в голосе Менского ясно была слышна ирония. — Послушайте, мистер Кунц… На самом деле всё не так уж романтично. Скорее скучно. Если описывать рутину… А эксперимент — это на девяносто процентов рутина, с утра до вечера, а то и круглые сутки. Что-то не сходится. Что-то работает не так. Что-то ломается. Данные противоречивы…
Менский отодвинулся от Кунца, хотел приглядеться. Казалось, Кунц слушал с неудовольствием. Он хотел понять, а русскому физику было лень объяснять.
— А знаете… — неожиданно оживился Менский, будто разглядел в собеседнике нечто, о чем минуту назад не догадывался. Или не задумывался. — Я лучше расскажу о другой своей работе. Не экспериментальной. О проблеме, над которой думаю последние годы. Никому пока не рассказывал. Из коллег, я имею в виду.
— Почему?
— Репутация.
— А! — просиял Кунц. — Нечто такое, что коллеги не примут, отвернутся от вас.
— Не так радикально, надеюсь. Но, в принципе, — да. Сейчас это нечто маргинальное и, думаю, долго еще таким останется.
— Расскажите! — взгляд писателя был красноречив.
Менский сложил руки на груди и некоторое время молчал, а Кунц ждал — терпеливо и не глядя на собеседника. Понимал, что тому нужно сосредоточиться, чтобы говорить о «тайном» с человеком, которого видишь в первый и, скорее всего, последний раз в жизни.
— Начну издалека, — тихим голосом заговорил Менский, и Кунц непроизвольно кивнул, соглашаясь. — В детстве у меня был друг… Назову его… м-м-м… Алексом. Дружили мы с детского сада. Он время от времени слышал и видел то, чего не слышал и не видел никто. Будь я постарше, назвал бы это галлюцинациями. Тогда я не знал такого слова. Мы это часто обсуждали и даже дрались, потому что Алекс приписывал мне слова, которых я не говорил, и, наоборот, иногда не слышал, когда я его звал, хотя я кричал ему прямо в ухо.
«Посмотри, — говорил он, — какие сегодня высокие волны. И ветер».
Я думал, что он так играет, и поддакивал:
«Ага. И пиратский корабль! Сейчас потонет».
Алекс сердился:
«Какой корабль? Где ты видишь корабль? Только волны».
Нет так нет, какая разница…
В школе мы учились в параллельных классах. Учителя считали Алекса большим фантазером и время от времени писали его маме записки с просьбами или зайти в школу для беседы, или повлиять на сына, чтобы он перестал изображать из себя барона Мюнхгаузена или Тартарена из Тараскона. Мама на сына повлиять не могла — пыталась в свое время, убеждала, что нет в природе зеленых облаков или еще одной луны с большими розовыми морями, Алекс мамины нотации выслушивал и принимал к сведению. В конце концов с мамой своими впечатлениями он делиться перестал. Я-то слушал его с раскрытым ртом и верил каждому слову, потому что знал, что каждое слово — правда.
Мы часто обсуждали, что это было на самом деле. Классе примерно в пятом мы уже оба считали себя достаточно взрослыми, чтобы понимать: видит Алекс порой вовсе не то, что в действительности происходит перед его глазами, а слышит совсем не то, что говорят присутствующие. В восьмом классе мы прочитали несколько книг по психиатрии. Сейчас я представляю, как превратно мы тогда понимали написанное и как не понимали даже того, что казалось очевидным. Но вывод сделали однозначный: Алекс не псих ненормальный, а совсем наоборот — всё, что он слышит, кто-то говорит на самом деле, а всё, что он иногда видит, на самом деле существует. И даже более того: время от времени, совсем, к счастью, редко — иначе это действительно могло бы стать очень большой проблемой — Алекс вдруг начинал ощущать предметы не нашего мира, а какого-то, существовавшего там, где никто из нас не мог ничего своими руками пощупать или на что-то своими ногами наступить. В моем присутствии это случалось с ним всего раз пять или шесть. Первый раз летом, когда мы перешли в девятый класс, а в последний — осенью уже в десятом классе: мы сидели у Алекса в комнате, делали вид, что готовимся к контрольной по математике, а на самом деле тихо обсуждали концерт «Машины времени» и песни Леонтьева. Алекс протянул руку, хотел взять у меня газету, в которой была помещена длинная и глупая статья, и я увидел, как пальцы его уперлись в преграду. Он тыкался в нее, как слепой котенок во все углы в поисках миски с молоком. Глаза его стали огромными, а лицо покраснело от нервного напряжения.
«Дерево? — сказал он. — Откуда дерево?»
«Какое дерево? — спросил я. — О чем ты?»
«Вот здесь. Шершавый ствол, и, по-моему, я такие уже видел, из него торчат мелкие веточки, как большие иголки, только они не острые и не колются. Они гибкие, но короткие, и что-то по ним ползает…»
Он отдернул руку, облизнул мизинец и сказал удивленно:
«Ничего. Но я же почувствовал, как это переползло мне на палец…»
«Это? — спросил я. — Что?»
Алекс молча протянул руку еще раз (я видел, как он боялся) и взял у меня газету, вздохнув с облегчением.
Мы спорили о том, где существуют миры, которые Алекс порой видит, иногда слышит и гораздо реже — ощущает. К тому времени мы оба были уверены, что миры эти — не плод фантазии. Мы точно знали, что миры существуют. Более того: они, скорее всего, как-то связаны с нашей реальностью, хотя иногда на нее совершенно не похожи.
Менский говорил монотонно, будто читал по бумажке. Кунц слушал, удивленно отмечая, насколько правильный у русского физика английский. Он произносил сложные для иностранца фразы без внутреннего напряжения.
— Происходило с Алексом иногда совсем странное. Однажды заболели легкие, было это в девятом классе перед зимними каникулами, и мама повела его в детскую поликлинику. Врач хрипов в легких не услышала, но при каждом вдохе у Алекса действительно возникала боль в груди, и его направили на рентген, куда мы с ним и его мамой пошли вместе, поскольку у нас в то время уже была своя теория.
Старичок-рентгенолог вертел тощее туловище Алекса, бормотал под нос, а потом мы ждали в коридоре, пока не вышла медсестра и сказала: «Идите, ответ передадут участковому врачу».
«Ответ… — забеспокоилась мама Алекса, предположив самое худшее: почему не говорят сразу? — А что в ответе?»
«Ничего, — сказала медсестра. — Здоров, как бык. Ничего у него не болит. Симулянт у вас сын, вот что я вам скажу, пусть идет в школу и не обманывает».
Алекс пошел в школу и больше не обманывал. То есть даже когда у него вдруг начинались сильные боли в почках, он терпел и не говорил никому, кроме меня, потому что мне сказать было можно, и не только можно, но необходимо: только я мог понять.
А легкие у Алекса болеть перестали через одиннадцать дней — будто и не болели никогда. Правда, позднее начались неприятные ощущения в области желудка, но к этому Алекс привык давно и не обращал внимания. Мне он сообщал всё — для статистики, которая, как мы были уверены, однажды позволит сделать научное открытие.
По-настоящему нас беспокоило только одно: у Алекса могла заболеть голова или — того хуже — голова болеть не будет, в мозгу ведь нет нервных окончаний, но случится то, что происходило время от времени с желудком, печенью, почками, легкими, желчным пузырем, поджелудочной железой и другими органами. Станет ли Алекс на какое-то время другим человеком, потеряет ли рассудок или всё останется по-прежнему, и никто (даже я) не заметит, что глазами моего друга смотрит на окружающий мир другая личность — тоже Алекс, мой друг, но человек из другой реальности, не понимающий, куда он попал, что здесь делает и как ему вернуться домой из этого знакомого, своего, но всё равно чужого тела?
«Ты только не позволяй, чтобы меня везли в психушку, — говорил Алекс. — Там сразу вколют какую-нибудь гадость, и тогда…»
Что могло произойти тогда, мы не имели ни малейшего представления и потому дальше в эту тему не углублялись.
Я никогда не просил Алекса рассказать, что он видел, когда происходило то, что любой психиатр признал бы зрительной галлюцинацией, а мы называли переходом. Переходы у Алекса могли быть оптическими, звуковыми, но самыми для него неприятными были переходы тактильные, когда он пальцами касался чего-то, для меня (и для него тоже) невидимого. Странные боли, причину которых врачи так и не смогли определить, мы с некоторых пор тоже относили к переходам, хотя в то время еще не могли сообразить, что при этом переходило и как это вообще могло физически получаться.
Обычно, если у Алекса случался зрительный переход, если видел он что-то в другом из своих миров, то слышать и ощущать продолжал свою, нашу, общую реальность. А если переход был звуковым, то видел и ощущал Алекс наш мир. Никогда раньше не было, чтобы и видел, и слышал он другую реальность, а ощущал нашу.
Один из медицинских переходов продолжался у Алекса больше половины жизни. Когда ему было четырнадцать, у него заболело сердце, и детский кардиолог диагностировал у него комбинированный порок митрального клапана. Почему вдруг? Мы с Алексом переглянулись, но, естественно, промолчали.
Алекса освободили от уроков физкультуры, а когда мы оканчивали школу, мать повела его к лучшему детскому врачу города. Опыт в лечении любых детских болезней он имел огромный. Послушал Алекса и сказал: «Молодой человек, вы, в принципе, можете и до восьмидесяти дожить, но при одном условии: жесткая дисциплина, режим, не пить, не курить, тяжести не поднимать, физическим трудом не заниматься». И добавил: «Может, когда-нибудь научатся такие пороки оперировать, тогда вам смогут помочь».
После школы наши с Алексом пути разошлись. Он хотел стать журналистом, а я собирался на физический. Поступил Алекс не в Москве, уехал в другой город. Мы, конечно, переписывались, время от времени звонили друг другу, но о своих переходах Алекс не писал и по телефону старался такие разговоры не вести. Я его понимал и не настаивал.
В армию Алекса не взяли. Раз в три года делали кардиограмму, которая показывала то же, что прежде. Он работал в местной газете, писал фельетоны. Работа сидячая. Женился, родился сын, а в девяностом Алекс с семьей уехал в Израиль. Перед отъездом сделал кардиограмму. В эпикризе было написано «комбинированный порок митрального клапана». Как и раньше.
В Израиле записался в больничную кассу и отправился на прием к семейному врачу. Врач прочитала документы, послушала сердце и направила Алекса на новую кардиограмму. Диагноз подтвердили.
Так он и жил — с ощущением, что завтра может что-то в организме заклинить, и… Через пару лет у него поднялось давление, семейный врач отправила сделать кардиограмму.
Техник налепил на Алекса датчики, посмотрел на ленту, выползавшую из самописца, сделал удивленное лицо и сказал: «У вас диагностировали комбинированный порок?» — «Да» — «Ничего у вас нет. Абсолютно здоровое сердце!»
«Как это возможно?» — спросил Алекс у семейного врача. «Никак, — ответила она. — Это же не функциональное нарушение, а физический дефект перегородки! Исправить может только операция». «И что дальше?» — спросил Алекс. «Желаю вам, — сказала она, — дожить до ста двадцати. С таким сердцем, как у вас, это вполне реально». А в компьютер записала: «Спонтанная реабилитация».
Менский замолчал.
— И что всё это значит? — Кунц смотрел на физика зачарованным взглядом. — Вы сказали, у вас есть теория, которой вы не можете поделиться с коллегами.
Менский неопределенно повел рукой и с сомнением посмотрел на собеседника. Было похоже, что наука, если она вообще здесь присутствовала, заинтересовала писателя меньше, чем история конкретного человека. Менский это чувствовал, а потому не торопился с научными откровениями, которые писателю могли показаться скучными.
Вдалеке стали видны дома на берегу, шпиль собора; катер почти не двигался, покачиваясь на волнах и позволяя туристам насладиться пейзажем.
— Ваши коллеги, — заговорил Менский, — любят, мне кажется, писать о параллельных мирах.
— О да! — с разочарованием воскликнул Кунц. — Я и сам писал… давно. Но ваша теория…
— Нет никакой теории, — с досадой перебил Менский. — Пока нет. Есть соображения. А параллельных миров, скорее всего, не существует, хотя говорить о множестве вселенных, полагаю, вполне реально. Об этом физики сейчас пишут серьезно. Есть даже конкретные эксперименты — правда, с довольно пока сомнительными результатами. Моя гипотеза… Понимаете, мистер Кунц, мир един, но реальностей в нем огромное количество. Они ответвляются от общего корня при каждом квантовом процессе, то есть каждое мгновение… Если бы существовал наблюдатель, который мог увидеть это многообразие снаружи, то, наверно, мироздание показалось бы ему подобно кристаллу с непредставимо большим числом граней. Каждая грань — самостоятельная реальность, и граней становится всё больше, кристалл растет… Но это тем не менее единый кристалл, единое целое, где каждая грань связана со всеми другими, и связывает их наше сознание. Сознание выбирает, какая из граней кристалла будет «нашей» в следующее мгновение. Понимаете?
— Нет, — честно признался Кунц. — Реальности, кристалл, сознание… Темный лес. Параллельные миры понятны. Я сам когда-то такое писал… И ваш друг. Странные у него болезни. И видит он странное. И слышит. По-моему, он просто не в себе.
— Алекс был самым рациональным среди всех моих знакомых, — сухо возразил Менский. — Даже среди знакомых физиков. И его странные, как вы говорите, болезни… Каждая записана в его медицинской карте. Другое дело, как это интерпретировали врачи. Даже порок сердца, который был у него полжизни и который могла излечить только операция. Но вдруг исчез.
— Как вы это объясняете? И при чем здесь некий кристалл?
— Кристалл — просто красивый образ. И точный.
— Не понимаю, — упрямо повторил Кунц. — Параллельные миры понимаю. Кристалл — нет.
— Ну, хорошо… — с ноткой безнадежности в голосе сказал Менский. — Пусть параллельные миры, если вам так больше нравится. Представьте, что все параллельные миры связаны друг с другом почти бесконечным числом связей. И сознание ваше может не просто выбирать любой из миров, но и любую часть любого мира. И реальность — наверно, не для каждого из нас, но для людей с определенным типом сознания — устроена так, что время от времени этот человек, живя в нашей реальности, может видеть то, что происходит в другой реальности. Или слышит. Или осязает. Более того, его физическое тело тоже находится во всех гранях кристалла, во всех реальностях, которые допускает квантовая физика. И части его тела взаимозаменяемы, как… ну, скажем, детали конструктора, хотя это не очень адекватное сравнение, но достаточно наглядное. Алекс был уникумом. А может, и нет — мне кажется, такие люди не так уж редки. Люди, способные — наверняка не постоянно, но время от времени, — находясь в нашей реальности, видеть происходящее в другой ветви, другой грани кристалла. Или слышать. Или осязать. Или всё вместе. Всем управляет сознание, о сути которого мы еще мало знаем. Тогда, если я прав, все странности жизни Алекса объяснимы и даже естественны.
— Представляю, — буркнул Кунц, — сколько таких людей заканчивают свою жизнь в психиатрических больницах.
— Алексу повезло, — кивнул Менский. — Он прожил нормальную жизнь.
— Вы говорите так, будто его уже…
— Да, — кивнул Менский. — В прошлом году.
— От… чего?
— Инфаркт, — Менский посмотрел в глаза Кунцу, и тот понял, что подробностей ждать не следует.
— Получается, — медленно заговорил Кунц, — человек… не каждый, но некоторые… может в своей жизни пользоваться сведениями из других миров? Параллельных?
Менский поморщился.
— Хорошо, не параллельных, хотя какая разница, дело не в названии. Помню… — Кунц улыбнулся. — В какой-то научно-популярной книге я прочитал гениальную фразу: «Назовите стоячую волну хоть лежачей, сущность явления от этого не изменится».
Менский пожал плечами.
— Послушайте! — воскликнул Кунц, придя, наконец, к определенному выводу. — Могу представить, как коллеги отнесутся к идее кристалла, но для фантастики это ново и интересно! Можно из параллельного мира забирать — на время или навсегда — то, чего недостает в этом. Можно видеть другую реальность. Лечить болезнь, забирая из другой реальности здоровый орган…
— Вы слишком увлекаетесь! — запротестовал Менский.
— Я не физик! — отрезал Кунц. — Я писатель! Я уже вижу своего героя! Представьте: у нас идет сильный ливень, а в другом… в другой грани кристалла, пусть так… хорошая погода. Все здесь мокнут под дождем, а на моего героя не падает ни капли. Это надо запомнить и использовать. Новый взгляд на параллельный мир!
— Дался вам параллельный мир, — с досадой сказал Менский. — Физика здесь гораздо более сложная, а роль сознания вообще трудно оценить.
Но Кунц уже увлекся и не слушал возражений.
Катер подошел к причалу, и туристы с нижней палубы устремились к выходу. Менский поднялся. Жалел ли он, что заговорил с писателем? Тот не понял. Ухватился за частности, так и не восприняв главного: сознание человека — самое важное в физике многомирия.
Ну и ладно.
Кунц ступил на сходни и протянул русскому физику руку.
— Доктор Менски, — сказал Кунц, — спасибо за идею! Вы не будете возражать, если я использую то, что вы рассказали, в следующем романе?
— О параллельных мирах? — с сарказмом спросил Менский. — Да бога ради. Только…
Он помолчал.
— Да? — напомнил о себе Кунц.
— Только не в жанре хоррора, хорошо? — с извиняющейся улыбкой попросил Менский. — Вообще-то идея серьезная, и я бы не хотел…
— Нет-нет! — воскликнул Кунц, пожимая Менскому руку на прощанье. — По-моему, блестящая идея для романа: брать из параллельного мира понемногу. Кое-что видеть, кое-что слышать, кое-чем обмениваться.
Упали первые капли дождя.
— О! — подставил ладонь Кунц. — И если там сейчас дождя нет, то можно воспользоваться этим здесь, верно? У всех дождь, а я сухой.
Он весело рассмеялся и присоединился к толпе туристов, спешивших укрыться под навесом у выхода на бульвар.
Менский поднял воротник и достал из сумки легкий плащ. Проводил взглядом писателя, шедшего с высоко поднятой головой и видом человека, вокруг которого льет как из ведра, а на него не падает ни капли.
Павел Амнуэль
Примечание
В 2000 году Дин Кунц опубликовал роман «Краем глаза» (“From the Corner of His Eye”), персонажи которого умеют брать из другой реальности то, что им нужно. Один из главных героев, Берти, не только умеет проходить между струями дождя, оставаясь сухим, но и зрение спасает, воспользовавшись глазами другого Берти.
Загрузка...