Летние облака

Так вышло, что это эссе я пишу накануне своего дня рождения. Признаваться в этом неудобно, потому что тем самым ставишь людей в неловкое положение, напрашиваясь на поздравления. Заранее принимаю их с благодарностью и спешу пояснить литературность приема. Оправданием служит одно случайное обстоятельство, на которое я не сразу обратил внимание, вернее, не сразу осознал удачность совпадения: тема дня рождения вынесена в заглавие одной из только что обретенных мною книг.

Так вышло, что недавно я побывал в гостях у одного замечательного детского писателя, который отдал мне массу ненужных ему книг на английском языке. Среди них — сборник, составленный Харуки Мураками, под названием “Birthday Stories” (Random House, Vintage, London, 2006). В предисловии к сборнику, куда вошло 13 рассказов (среди авторов: Уильям Тревор, Реймонд Карвер, Девид Фостер Уоллес, Пол Теру и другие, в финале — сам Мураками), Харуки-сан описывает тот свой день рождения, когда он впервые утром услышал по радио поздравления в свой адрес. Повинился, что поддался однажды соблазну сыграть в особенно банальную при наличии Интернета игру «кто родился со мной в один день», и выяснил, что (не считая некой участницы «Спайс-гёрлз») в один день с ним родился Джек Лондон. Харуки-сан признаётся в своей любви к Джеку Лондону, считает, что писатель недооценен. Описывает свое путешествие по Америке: как он заехал в те места, где жил Лондон, осмотрел его ферму, кабинет, письменный стол, купил красного вина каберне-совиньон, произведенного в соседнем районе Кенвуд и носившего название Jack London Vineyard. С тех пор Харуки-сан всегда на свой д/р выпивает бутылочку красного каберне-совиньона, вероятно, непременно из тех самых «джек-лондоновских» виноградников.

Приятная история, хотя вполне писательская, жанровая, очень японская (японец-паломник, посещающий места жизни или смерти своего кумира).

Я тоже в свое время зачитывался Джеком Лондоном. Ровно теми же вещами, что и Харуки-сан: «Белый клык», «Зов предков». Потом мне рассказали, что Джек Лондон — это попса, не «высокая» литература. Как и Ремарк: в Германии это массовая, поп-литература, и только в СССР Ремарку повезло стать классиком. «Три товарища», кстати, я в свое время прочел с огромным удовольствием и даже восторгом, причем по совету Елены Викторовны Струговой, ныне переводчицы многих романов Юкио Мисимы, а тогда — преподавательницы японского у нас в РГГУ на первом курсе.

В этот раз мне бы хотелось отдельно заняться описанием тех каллиграфических вещей, которые украшают этот текст. Отчего-то все последние разы я специально ищу прицельно «летнюю» каллиграфию, непременно чтобы с иероглифом «лето». К счастью, попадается то, что нужно, и на этот раз тоже: «летние облака» (просто словосочетание из двух слов-иероглифов, а более длинный текст см. в прошлом эссе, где приведена цитата из Тао Юаньмина), и более пространный фрагмент из другой китайской поэтической классики. Автор каллиграфии — Араи Кофу, непосредственный ученик и прямой наследник чрезвычайно важного лично для меня (да и вообще для каллиграфии Японии в XX веке) каллиграфа по имени Нисикава Нэй (1902–1989).

Араи Кофу продолжает линию Нисикавы Нэя буквально: развивает и по-своему разрабатывает подход Нэя («нэизм», как пишут критики) в деле стилизации и осовременивания самых древних и архаичных китайских письмен: гадательных пиктографических знаков, почти картинок. Вот и тут примеры из этой серии. Облако — это просто завихрения в небе и схематичная пара слоев. В иероглифе «лето», перегруженном составными элементами, отчетливо читается «солнце» (условный кружок с точкой посередке).

Современные каллиграфические словари (и книжные, и цифровые) предлагают взглянуть на те исходные архаичные древнекитайские варианты начертаний знаков (выгравированные и отлитые в бронзе), с которыми экспериментируют современные японские каллиграфы типа Араи Кофу.

Внизу мы видим: иероглиф «лето» и иероглиф «облако».

Задание на остаток лета: найдите 25 отличий, достройте картинку и покажите, что именно привнес каллиграф в исходную композицию. Экзамен через две недели.

Второй текст — это уже перевод с китайского на японский, т. е. современное японское письмо, понятное нынешнему японцу. Но стиль написания, в основе восходящий всё к тем же стилизациям на тему китайских древностей, уже демонстрирует эклектичную смесь из устава, скорописи, кое-где с элементами официального ханьского.

Среди книг, доставшихся мне вместе со сборником, составленным Мураками, оказались и русскоязычные. Например, замечательный раритетный сборник статей «Теория метафоры», составленный Н. Д. Арутюновой. Среди авторов — Лакофф и Джонсон, Сёрл, Рикёр, Кассирер, Вежбицкая и другие. Среди переводчиков — известные лингвисты, в том числе мои университетские преподаватели: Г. Е. Крейдлин, М. А. Кронгауз. Я листаю этот сборник, по студенческой памяти воображаю себя лингвистом, задумываюсь о семантике, смеюсь над языковыми примерами и нарочито выдуманными недоразумениями (цитата: «…откуда мы знаем, что высказывание Джульетта — солнце не значит „Джульетта по большей части газообразна“ или „Джульетта отстоит от Земли на 90 миллионов миль“, притом, что оба этих свойства — характерные и широко известные свойства Солнца?», см.: Дж. Серль, «Метафора», с. 322).

Солнце, лето, долгие дни, летние облака. Каллиграфия как метафора языка, языковой картины мира, буквально, начертательно обернувшегося картинкой-схемой-метафорой-образом. Облака говорят (по иронии языковой судьбы современное начертание иероглифа «облако» помимо, собственно, облака, может также обозначать глагол «говорить» и еще кучу всего, см. БКРС).

Если вспомнить о признании в начале, то, честно говоря, настроения что-то праздновать и отмечать нет даже близко. Но вот так посмотришь то на летние облака, то на их различные начертания и исполнения, полистаешь Мураками, а то и погрузишься в метафорические дебри, и тут вдруг возникнет некоторое ощущение, которое можно было бы назвать отрадным.

Александр Беляев