Поэт, а не инженер
В мире, завороженном целеполаганием и точными метриками, нас покидает одна из самых плодотворных муз — счастливая случайность. Однако ее истинная природа не в слепой удаче, а в особой зоркости ума, способного расшифровать ее знаки. И теперь, в цифровую эпоху, у этого ума появился уникальный партнер для танца с неожиданностью — нейросеть.
История серендипности, понятия, которые Хорас Уолпол в середине XVIII века вычитал из старой сказки о трех принцах Серендипа, часто понимается неверно, просто как неслучайная случайность, озарение, внезапно увиденная связь далеких событий. Это обычная ошибка в пособиях по бизнес-успеху. Но в сказке была не история о случайной находке, а блестящий урок дедукции. Мудрые принцы, заметив следы на дороге — объеденную с одной стороны траву, выпавшие пучки травы, кружащихся пчел и мух, неровный шаг, — не просто опознали пропавшего верблюда. Они вывели его состояние, задав уточняющие вопросы: «Слеп ли он на правый глаз? Не выбит ли у него зуб? Нёс ли он груз сахара? Хромает ли он?» Их гений заключался в умении собрать разрозненные улики, которые сами по себе не имели ценности, и в нужный момент соединить их для решения неожиданной задачи. Серендипность — это наведенная случайность, приводимая в действие наблюдательностью и логикой.
Серендипность веками двигала науку и бизнес. Флеминг открыл пенициллин не просто увидев плесень, а потому что его подготовленный ум заметил аномалию — чистую зону вокруг грибка, где бактерии погибли. Создатели стикеров нашли применение неудачному слабому клею, соединив его с насущной проблемой — выпадающими закладками. Процесс всегда был одним: собрать незамеченные другими следы и найти для них новый, осмысленный контекст.
Сегодня мы сталкиваемся с парадоксом: Интернет, величайшая в истории сокровищница «следов», одновременно стал и пустыней для серендипности. Наши алгоритмы — слишком эффективные проводники. Они знают наш пункт назначения и ведут нас кратчайшим путем, показывая лишь то, что соответствует нашим ожиданиям. Мы заточены в уютные «пузыри фильтров» социальных сетей, лишенные возможности заблудиться и наткнуться на чужие, неожиданные следы. Именно здесь на сцену выходит новый партнер — нейросеть, которая может стать не просто поисковиком, а дедуктивным усилителем человеческой мысли.
Возникает симбиоз: человек-сыщик и нейроархивариус. Сам по себе искусственный интеллект — не принц Серендипа; ему неведомы любопытство и интуиция. Но он — непревзойденный собиратель улик. Роль человека в этом тандеме — быть «Принцем»: замечать аномалии, ставить глубокие, кросс-контекстные вопросы («Сравни городские пробки с кровеносной системой») и, что самое главное, осуществлять критический синтез сырых данных, которые поставляет машина. Роль нейросети — быть «Великим Архивариусом»: прочесать терабайты информации, взломать пузырь фильтров, показав перспективу поэта там, где вы привыкли видеть логику инженера, и сгенерировать гипотезы на основе разрозненных наблюдений.
Перекладывая единицы уклада
Серендипность всегда имеет в виду не только вопрос «кто?», но и вопрос «для кого?». Например, сравнение двух стихотворений, которые разделяет почти полвека, — открывает не просто эволюцию поэтического языка, но и тонкую трансформацию самого механизма восприятия мира, который мы назвали серендипностью. Это история о том, как среднерусский пейзаж, пропущенный через призму разного социального опыта, рождает совершенно различные смыслы и практики выживания.
В строках Николая Грекова, сочиненных в 1855 году, перед нами — Россия крестьянского фатума, застывшая в дореформенной эпохе:
Там жнива колкая щетинится, а там
Уж озимь яркая блеснула изумрудом,
И курится овин, и долго по утрам,
Как белый холст, лежит туман над синим прудом.
Его описание — не эстетизация сельской жизни. Для крестьянина это суровая бухгалтерия выживания, система прямых производственных примет: всходы озимых — залог будущего хлеба, дым из овина — знак идущей работы. За этой видимой идиллией всегда стоит тень катастрофы: мороз может погубить всходы, непослушный язык пламени — испепелить овин. Однако поэзия на мгновение останавливает время, кристаллизуя его в состоянии хрупкого благополучия, выступая тем самым своеобразным суррогатом социальных реформ, которых пока еще не видно на горизонте.
Но для современного Грекову городского читателя, знакомого с его водевилями и его переводами «Фауста» и «Ромео и Джульетты», этот же текст становится полем для серендипности. Приметы осени, известные ему лишь умозрительно, превращаются в сырой материал для сложной духовной работы. Из этих знаков, лишенных для него утилитарной ценности, он должен собрать уникальное чувство времени, научиться ценить мгновение, в капле осеннего тумана ощущать всю свою радость и всю свою меланхолию одновременно, приучить себя к особому, рефлексивному переживанию. Здесь серендипность — инструмент организации внутренней жизни, где остроумие направлено не на хозяйство, а на конструирование собственной чувствительности.
В 1899 году Константин Бальмонт пишет строки:
Солнце реже смеется,
Нет в цветах благовонья.
Скоро Осень проснется
И заплачет спросонья.
Это уже другая Россия — промышленная, урбанизирующаяся. Его приметы осени — уже не крестьянский расчет, а наблюдательность дачника: дачник должен уловить момент, когда дожди плачущей осени сделают дороги непроезжими и пора возвращаться в город. Его выживание связано с графиком, транспортом и комфортом. Он следит за увяданием не как за этапом земледельческого цикла, а как за сигналом к смене декораций.
И здесь происходит рокировка. Для крестьянина начала XX века такой бальмонтовский пейзаж, с его акцентом на садовые цветы и меланхолию увядания, сам становится объектом серендипности. Крестьянин, членивший дни только на «годные» или «негодные» для полевых работ в зависимости от дождя, должен был теперь из этих пришлых, эстетизированных примет, совсем не интересных ему садовых цветов сложить для себя чувство ускоряющегося времени, модернизации и новых скоростей — чуждых, но необходимых, чтобы вписаться в меняющийся мир.
Таким образом, за пятьдесят лет субъект серендипности и целеполагание ее операций кардинально меняются. Из инструмента внутреннего самостроительства горожанина в аграрном мире она превращается в инструмент адаптации традиционного сознания к миру индустриальному. Поэзия из фиксации уклада становится проводником навстречу незнакомому будущему, а серендипность — механизмом расшифровки этого будущего через поэтические коды.
Управляемая проницательность
Философские основания сотрудничества серендипного человека с серендипной нейросетью с поразительной точностью проясняются в работах трех мыслительниц: Барбары Кассен, Джоанны Друкер и Лизы Гитлман. Их идеи позволяют увидеть в серендипности не пассивное ожидание удачи, но высокую практику созидания смысла, опосредованную самыми современными из наших технологий.
Еще в середине 1990-х французский филолог Барбара Кассен в своей великой работе «Эффект софистики»1 предложила блестящую реабилитацию софистов. Она представила их не как ловких шарлатанов, но как виртуозов логоса, которые не открывают некую предсуществующую истину, а творят ее — силой убедительной речи и уместного аргумента. В этом свете принцы Серендипа предстают не просто проницательными наблюдателями, но блистательными софистами: они сплетают из разрозненных улик — подъеденной травы, кружащихся пчел, неровного шага — не просто описание, но убедительную версию реальности, перед которой отступает любое иное толкование. Именно в этом ключе современный ИИ раскрывается как наш софистический партнер. Он, подобно ритору древности, не столько ищет абсолютную истину, сколько генерирует в пространстве языка и смысла наиболее убедительные, правдоподобные и элегантные связи по нашему запросу. Его роль — предоставить нам множество интеллектуальных возможностей, тогда как наша, человеческая задача — выступить в роли критика и куратора, выбирая ту версию, что оказывается наиболее плодотворной.
Но любая работа со смыслом в цифровую эпоху неизбежно сталкивается с вопросом о природе самих данных. Ответ на него предлагает теория цифровой эстетики Джоанны Друкер, сформулированная в ее фундаментальном труде «Графезис: Визуальные формы производства знания»2. Основная идея книги заключается в том, что визуальные формы представления информации — такие, как схемы, графики, карты и инфографика, — являются не просто пассивными иллюстрациями или украшениями, а полноценными эпистемологическими инструментами: активными средствами производства знания. Друкер утверждает, что в наш цифровой век эти «графические практики» (graphesis) формируют то, как мы мыслим, интерпретируем сложные данные и конструируем понимание мира. Она исследует историю визуализации информации, показывая, как графические методы создают свои собственные рамки интерпретации, влияют на наше восприятие и, следовательно, являются мощной силой в формировании культурного и научного дискурса, требующей критического осмысления. Таким образом, суть книги Друкер — смещение акцента с визуализации как отображения знания на визуализацию как создание знания.
Серендипность по своей сути есть чистейшая операция с «графическими практиками». Взгляд принцев Серендипа был уже актом прописывания и переписывания: они выхватили из потока реальности именно те следы, что имели значение. Сегодня, погруженные в океан цифровой информации, мы рискуем принять навязанный нам алгоритмами набор «данных» за единственно возможную картину мира. И здесь ИИ становится мощнейшим инструментом критической эстетики, позволяя нам взламывать эти готовые конструкты. Задавая ему нестандартный запрос, мы принуждаем систему явить нам иные, неожиданные «графические практики» — т. е. активно конструируем среду, в которой случайная и ценная находка становится не случайностью, а закономерным результатом нашего целенаправленного любопытства.
Наконец, чтобы полностью осознать исторический масштаб происходящего, необходимо учесть взгляд Лизы Гитлман, изложенный в ее книге «Всегда уже новое: Медиа, история и данные культуры»3. Гитлман убедительно доказывает, что медиа — будь то фонограф Эдисона или Интернет — никогда не бывают нейтральными каналами. Они выступают одновременно и субъектами истории, формирующими эпоху своим появлением, и ее инструментами, предопределяющими то, как эта эпоха будет задокументирована и осмыслена. И как, и для кого. А значит, и серендипность всегда опосредована медиасредой своего времени. Тот диалог с реальностью, что вели принцы на пыльной дороге, принципиально отличен от нашего диалога с цифровым архивом через интерфейс нейросети. Нейросеть — это и есть наше ключевое медиа-событие, наш исторический субъект и одновременно медиа-инструмент, сквозь призму которого мы обретаем способность по-новому «вспоминать» и собирать прошлое. Таким образом, каждая серендипная находка, сделанная с его помощью, несет на себе двойной отпечаток: это и отблеск нашей собственной любознательности, и неизбежный след архитектурных и идеологических предпосылок, заложенных в саму технологию.
Собирая эти три перспективы воедино, мы обнаруживаем, что серендипность в эпоху ИИ предстает перед нами как сложная, многослойная гуманитарная практика. Это искусство, в котором мы, опираясь на инструментарий современного софиста-ИИ, сознательно охотимся за новыми «графическими практиками» в цифровом архиве, отдавая себе полный отчет в том, что и сам архив, и наш инструмент являются продуктами специфического исторического момента. Мы более не ищем истину; мы, подобно принцам нового времени, ткем убедительные нарративы из нитей, которые подает нам машина, создавая смыслы, отзывающиеся проблемам нашего времени. В этом изящном симбиозе счастливая случайность, как серендипность понимали в бизнес-руководствах еще пару десятилетий назад, окончательно уступает место осознанному и мощному акту интеллектуального творчества.
Итак, серендипность в XXI веке становится новой грамотностью — активной детективной работой. Она требует от нас осознанно покидать накатанные алгоритмические тропы, тренировать наблюдательность и овладевать инструментами для масштабирования собственной дедукции — переезжать из деревни на дачу, с дачи в город, из города в резиденцию и при этом создавать прежде небывалые моменты чувственности. Самые прорывные открытия завтрашнего дня родятся в тандеме, где нейросеть будет неисчерпаемым архивариусом, поставляющим связи и улики, а человек — тем самым мудрым принцем, способным собрать их в картину, решающую проблему, о которой он изначально и не подозревал. В этом альянсе счастливая случайность окончательно уступает место управляемой проницательности.
Александр Марков, профессор РГГУ
Оксана Штайн, доцент УрФУ
1 Cassin B. L’effet sophistique. — Paris: Editions Gallimard, 1995. (Кассен Б. Эффект софистики. Пер. с франц. Л. Россиуса. – М.; СПб.: Московский философский фонд, 2000.)
2 Drucker J. Graphesis: visual forms of knowledge production. — Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 2014.
3 Gitelman L. Always already new. Media, history, and the data of culture. — Cambridge — London, 2006.
(1 оценок, среднее: 4,00 из 5)
Загрузка...