Продолжаем публикацию глав из готовящейся книги Михаила Михайлова1.
В самом начале текущего века меня пригласили выступить с лекцией в Марселе, в одном из институтов Национального центра научных исследований Франции (CNRS). Среди прочего там вели оптические исследования. Мы сотрудничали с коллективом, проводившим эти работы, и именно перед ним я держал речь. После лекции ко мне подошел профессор Роберт Гуглеметти, один из руководителей оптической части центра, с которым я поддерживал дружеские отношения последние лет десять. Это был ученый мирового уровня, написавший несколько учебников по фотохимии, один из которых я держал у себя в кабинете и, будучи не бог весть каким специалистом по физическим основам оптики, время от времени в него заглядывал. С Робертом мы познакомились в Москве на спектральной конференции. Я тогда еще был за рулем и с удовольствием показал ему столицу и ближайшее Подмосковье. С тех пор мы регулярно переписывались и обменивались как научной, так и частной информацией.
Это был крупный мужчина старше меня лет на семь-десять, прямо-таки сошедший с рекламного плаката «Я — адепт средиземноморской диеты!». От него веяло силой и жизнерадостностью, он напоминал также известного в то время итальянского актера Витторио Гассмана. Семья Гуглеметти владела виноградниками на Корсике, поэтому он прекрасно разбирался в винах и средиземноморской кухне. Лет за пять до описываемых событий, когда я был на конференции в Риме, он примчался туда и сразу после моего выступления забрал меня в свое корсиканское семейное имение. Там два дня пытался привить мне любовь к устрицам и холодному «Шабли», но, заметив бесперспективность этой затеи, бросил ее и в оставшиеся три дня моего пребывания с заметным негодованием ставил на стол для меня местный коньяк «Шабасс».
Теперь Гуглеметти обнял меня и предложил посетить один из уютных марсельских ресторанов. Мы вызвали такси. Меня сразу насторожило его подавленное состояние, хотя эмоциональные «качели» среди научных работников были делом привычным: любая погрешность на графике вполне способна погрузить исследователя в глубочайшую меланхолию. В ресторане Роберт выбрал себе свежие устрицы и охлажденное белое вино «Мюскаде», а мне снова заказал любимый мной в то время абсент марки «Перно». Однако алкоголь лишь усугублял его хмурость.
— Что такое, Роберт?— спросил я. — Вы на себя не похожи.
Собеседник вдруг полез за платком, и вовремя: его глаза были полны слез.
— Роберт, что случилось?
— Майкл, — сказал он печально, — сегодня последний день моей работы в Центре. Я ухожу. Меня уволили.
— Как уволили, за что?
— Мне недавно исполнилось 65 лет. Предельный возраст. После него — уход на пенсию.
— Но вы же уходите с поста руководителя, останьтесь на любой другой должности, возьмите себе аспирантов и работайте спокойно. Потеряете немного в деньгах, но мы оба понимаем, что для вас материальная сторона дела не слишком важна.
— Нет, дорогой, у нас это не принято. В государственных научных учреждениях Франции предельный возраст любого сотрудника 65 лет. Сегодня во второй половине дня заменят табличку на моем кабинете. Столяр уже спрашивал меня, во сколько я собираюсь уходить.
Он опять промокнул глаза и вздохнул.
— А чем же вы займетесь? Вы же можете устроиться на частную фирму. Уверен, любая компания почтет за честь иметь в штате такого фотохимика.
— Нет, Майкл. Я, честно говоря, отравлен фундаментальной наукой и не хочу связываться с фирмами. Пока отправлюсь на Корсику, поброжу среди виноградников и проветрю мозги. Там видно будет. Может, вы и правы, соглашусь консультировать какую-нибудь компанию.
Лет через пять на Корсике состоялся большой форум фотохимиков, приуроченный к семидесятилетию Роберта. Он по старой памяти председательствовал на конференции, был полон сил, прекрасно выглядел и организовал поездку всех участников в шато на свой виноградник.
— Как дела, Роберт? — поздоровался я с ним.
— Майкл, привет, как я рад тебя видеть! Больше никаких экспериментов со светом. Солнце интересует меня только с точки зрения воздействия на созревание винограда. Здесь нам, конечно, не удастся поговорить. Вот что. Приезжайте ко мне всей семьей следующим летом в сентябре на пару недель. У вас же в России теперь это возможно? Я прикупил еще одно соседнее шато, поселю вас там. Там такие винные подвалы! А тебе — помню, помню — пришлю ящик «Перно». Повожу вас по наполеоновским местам, он же тут родился и девять лет жил на Корсике. Договорились? Спишемся!
Глядя на его загорелую, морщинистую от солнца жизнерадостную физиономию и чувствуя пожатие его крепких лапищ, я понял, что дело виноградарства на острове Корсика — в надежных руках.
* * *
Случай с Робертом в Марселе, напомнивший мне о жестких французских правилах, отправлявших ученых на пенсию в 65 лет, пришел мне на ум, когда я решил описать следующий эпизод моей работы в нашем институте, связанный с получением лаборатории.
Хотя моя диссертация носила закрытый характер, и о том, на какой стадии находилось ее написание, знали единицы, «интересанты» из числа пожилых заведующих лабораториями, вычислив, что дело идет к ее завершению, начали засылать ко мне гонцов или посещали сами. Суть их визитов сводилась к предложениям мне заменить их в качестве руководителя лаборатории после защиты диссертации. Предполагалось при этом, что они останутся в том же коллективе и займутся, например, литературной и патентной работой или возглавят небольшие группы из числа их сотрудников. Не скрою, мне были лестны подобные запросы, поскольку они свидетельствовали и о признании профессиональных заслуг, и об их уверенности в том, что мы поладим при такой смене.
Особое внимание я уделил переговорам с Еленой Дмитриевной Переверзевой— преклонного возраста заведующей лабораторией гербицидов. Эти биологически активные вещества привлекали меня тем, что многие из них получались из гетероциклов, что позволило бы при разработке новых брать за основу вещества, которые мы синтезировали и использовали совершенно в иных целях, реализуя таким образом накопленный опыт. При этом Е. Д. просила оставить ей группу из трех-четырех сотрудников для работы в рамках общих планов лаборатории. Мы почти договорились со старушкой, которой стукнуло тогда, думаю, лет восемьдесят. Она, кроме того, была дочерью очень известного ученого, портреты которого красовались во всех учебниках органической химии. Исподволь я начал собирать литературу по гербицидам и просматривать статьи Переверзевой. Поговорить об этом с директором института я собирался вскоре после защиты.
Однако он меня опередил и через пару дней после нее сам пригласил меня в свой кабинет.
* * *
Обычно во время моих визитов к нему директор, академик Евгений Викторович Вершинин, оставался в своем директорском кресле под портретом В. И. Ленина, а я садился на ближайший к нему стул у громадного стола, покрытого зеленым сукном. Однако, при обсуждении серьезных вопросов, а также дабы подчеркнуть внимание или симпатию к визави, он предлагал собеседнику расположиться в отдельно стоящих креслах, разделенных небольшим низким столиком, куда секретарши ставили стаканы с чаем, сахар, печенье или конфеты. В тот день он меня встретил стоя и усадил в кресло. Это означало, что беседа будет непростой.
Неожиданно для меня директор повел речь о лаборатории гетероциклов. Во главе ее стоял Исаак Леонидович Гольдберг, ученый заслуженный, пожалуй, даже мирового уровня. Его возраст зашкаливал за 85 годочков. И хотя деятельность лаборатории не вызывала особых нареканий, сам старик, исключительно порядочный человек, много раз ставил перед дирекцией вопрос о своей замене. Сложность при этом заключалась в том, что в этом довольно большом по численности коллективе работали три «кита» — исключительно высокопрофессиональные доктора наук, свято ненавидевшие друг друга. В таких условиях назначить заведующим одного из них означало бы разодрать лабораторию на части. Старик это прекрасно понимал, переживал и надеялся, что директор подыщет ему на замену подходящего «варяга», желательно из нашего же института. Естественно, что к кандидату в «варяги» не должно было возникнуть идиосинкразии у директора, «китов» и самого Гольдберга. Вся эта ситуация плюс исключительное уважение к старому заведующему заставляла нашего обычно решительного директора тянуть с окончательным выбором.
— Миша, дорогой, я больше не могу видеть слез старика. Он был у меня вчера, и я его еле отпоил валерьянкой. Если это будет продолжаться, мы его потеряем. Не хочу брать грех на душу, и непонятно, что будет с прекрасной лабораторией. Мы перебрали с ним возможные варианты, устраивающие всех. Вы единственная фигура, к которой позитивно относятся и сам дед, и его гранды, — проникновенно сказал директор и придвинулся ко мне.
— Заклинаю вас стать заведующим этой лабораторией.
Ужас от этого предложения, видимо, так отразился на моем челе, что он погладил меня по коленке.
— Не торопитесь, не торопитесь, пожалуйста. Это же классная лаборатория с выдающимися сотрудниками. Одна из старейших в институте. Подумайте.
— Нет, Евгений Викторович, категорически нет! Во-первых, я бесконечно далек от их тематики. Во-вторых, у меня наверняка не сложатся отношения с этими, как вы говорите, грандами. Каждый из них выше меня на несколько голов в своих областях, да и просто старше лет на десять-пятнадцать, я никогда не найду с ними общего языка. Но самое главное — в отсутствии контроля: они же разбрелись со своими тематиками кто куда. Это же чувствуется по годовым отчетам на ученых советах. У меня не хватит опыта их собрать.
— А вот вы и сидите в этом кресле потому, что это чувствуете, — вдруг воспламенился Е. В. В. — Если бы я не был уверен в том, что вы понимаете ситуацию, чёрта с два, Михаил, вы бы тут сидели, простите за резкость. Но не будем горячиться. Подумайте, как следует. Вы — секретарь партбюро, интересы института для вас — не пустой звук…
— Звучит, — засмеялся я, — Особенно в устах беспартийного директора. Я ведь исхожу просто из чисто деловых соображений. Поймите, Евгений Викторович! Ничего не получится из этой затеи.
В таком духе мы «бодались» еще минут пятнадцать. Все аргументы были исчерпаны.
— Ну как знаете! — сказал директор довольно раздраженно.
Мы расстались, пожалуй, впервые недовольные друг другом.
* * *
Через неделю я встретился с Еленой Дмитриевной, и мы поговорили. Меня уже интересовали конкретные структуры их продуктов, близкие по строению к некоторым нашим соединениям. Переверзева сообщила, что устраивает у нас в институте всесоюзную конференцию по гербицидам где-то годика через полтора и после нее собирается уйти с поста заведующей. Меня это в высшей степени устраивало, поскольку за это время я как раз собирался должным образом подготовиться и войти в их тематику.
Я решил поставить в известность о нашем разговоре директора. Он уже не предлагал мне садиться с ним в кресла, сухо выслушал меня и сказал:
— Миша, я знаю эту старуху почти пятьдесят лет. Замечательная специалистка с дрянным характером. Она никуда не уйдет, поверьте мне, но будет вам голову морочить еще лет двадцать, дай бог ей здоровья, о том, что через полтора года у нее конференция, потом юбилей, потом юбилей отца, еще что-нибудь неотложное… Подумайте наконец о лаборатории гетероциклов, я вас очень прошу! Мы проведем вас через ученый совет сразу же после согласия, не надо будет ждать никаких конференций.
На этом мы и расстались. Я продолжал спокойно работать со своей группой в лаборатории Лебедева.
Через несколько дней мне позвонила секретарша директора и попросила прийти к нему. У меня были с ней прекрасные отношения, и я вопросительно посмотрел на нее.
— Суров, — сморщилась она.
Я вошел, сел на свое обычное место у стола и посмотрел на директора.
— Михаил Михайлович, я официально предлагаю вам занять должность заведующего лабораторией гетероциклов нашего института, — сказал он, не глядя на меня.
Он был старше более, чем на целое поколение, лет на тридцать, и исключительно редко называл меня полным именем, он никогда не разговаривал со мной таким официозным тоном… Я растерялся. Мне не хотелось огорчать его. В профессиональном плане он был для меня просто небожителем. Конечно, я много думал о наших разговорах и активно не хотел идти в эту лабораторию. Но я не мог не согласиться с тем, что со стороны директора, человека, которого я исключительно высоко чтил, это было тщательно обдуманное предложение. Он не мог не заботиться о судьбе классной лаборатории. Да и старик Гольдберг был выдающимся химиком, старость которого Е. В. В. наверняка не хотел омрачать… Так выходило, что директор надеялся на меня, и я решил не подводить его.
— Хорошо, Евгений Викторович, я принимаю ваше предложение.
Надо ли говорить о том, что после этого мы вчерне обсудили программу дальнейших действий уже в креслах.
* * *
На следующий день мы созвонились с профессором Гольдбергом и через неделю встретились в его кабинете. Я никогда не общался с ним раньше, и сейчас, честно говоря, меня к нему ноги не несли. Больше всего я боялся всевозможных советов, которым мне вроде бы полагалось следовать на первых порах, но на самом деле они сразу же связали бы мне руки.
Старик, чувствовалось, готовился ко встрече со мной. Он был в черной тройке и белой рубашке без галстука. Время от времени он поёживался, и чувствовалось, что ему неуютно в парадном одеянии. Он был невысокого роста, ходил по кабинету маленькими шашками и сильно напоминал пингвина. В ушах у него были аппаратики, которые он на всякий случай прижимал, когда слушал. Иногда они посвистывали, когда он говорил. Тогда он умолкал, и мы терпеливо пережидали эти звуки.
К счастью, профессор преклонного возраста оказался большим умницей и быстро развеял мое беспокойство.
* * *
— Посмотрите на мой нос! — начал он, поворачиваясь в профиль.
Нос был действительно выдающимся. Подобный профиль я видел у режиссера Товстоногова из Ленинграда, но его нос явно уступал «рубильнику» известного химика. А старик не случайно продемонстрировал мне свое достояние.
— Как вы думаете, может женщина полюбить человека с таким носом?
Я был в замешательстве, не понимая, что происходит. Но старик, уже смирившийся с выбором директора, принял меня за своего и продолжил:
— Таки нашлась такая женщина. Фаина полюбила меня.
И он, прерывая свое повествование во время свиста ушных приспособлений, изложил мне историю своей семейной и научной жизни, начав с беспокойного революционного и постреволюционного времени.
И. Л. Гольдберг встретил начало XX века в пятилетнем возрасте. Ко времени революции он уже был опытным провизором в аптеке крохотного городка Черняхов на Украине и успешно сдавал экстерном экзамены в киевском университете. Период между свержением царя и приходом к власти большевиков в маленьком населенном пункте был очень беспокойным. Участились еврейские погромы, и во время одного из них в аптеку, спасаясь, вбежала та самая Фаина, которая впоследствии в должной мере оценила мужчину со столь выдающимся носом.
— Погромщики не трогали аптек, поскольку ими пользовались их зачинщики, — поднял пальчик кверху профессор.
— Вообще, должен сказать, что, когда менялись власти в нашем городишке — а это было практически каждый квартал в течение двух лет гражданской войны, — не трогали… — он выставил ладошку и начал загибать пальцы: — …кучеров, проституток и аптекарей. Именно тогда я понял, что самое надежное в этом ветреном мире — создавать лекарства. А для нашей беспокойной державы очень важно было запастись успокоительными средствами.
Тут старик преобразился, посерьезнел, и мы перешли к химии барбитуратов, на основе которых под его руководством были получены лекарства седативного действия. Дальше он довольно подробно рассказывал мне о своих работах в нашем институте. Чувствовалось, что он был замечательным преподавателем: демонстрировал не успехи, а проблемы, решения которых привели к победам. В завершение беседы дал мне понять, что сам настроен только на чисто литературную работу. Он собирался, кажется, написать два обзора, закончить книгу с соавтором и никоим образом не выказывал склонности вмешиваться в тематику, которую я буду вырабатывать с его сотрудниками.
К концу встречи Гольдберг, конечно, устал. Я обнял его. Он был тронут и заключил нашу встречу словами:
— Михал Михалыч, всё будет в порядке!
* * *
Через несколько дней я организовал коллоквиум в их лаборатории и рассказал на нем, насколько это было возможно, о продуктах, с которыми мы работали в отделе Н. Н., о методах их модификации и перспективах применения на практике, после чего попросил подумать о возможности сближения этих направлений с их тематиками.
Затем я подробно обсудил результаты работы с каждой группой, и наконец где-то через месяц состоялся семинар, на котором выступили все «гранды» с отчетами об исследованиях последнего времени. Это были высокопрофессиональные и опытные профессора, прекрасно понимавшие целесообразность объединения их разношерстных поисков в рамках одного направления. Я с удовлетворением увидел эти попытки во всех выступлениях. Кроме того — все мы люди! — они надеялись, что в лабораторию придут хоздоговорные деньги и возможности зарубежных поездок, что я впоследствии и обеспечил. Еще через пару месяцев мы уже имели единый консенсуальный план работы лаборатории гетероциклов, с которым я выступил на ученом совете института. Предполагалось, что лаборатория сконцентрируется на разработке новых и совершенствовании известных методов синтеза гетероциклов. В качестве прикладных целей я назвал поиск новых лекарственных веществ, синтез низкотемпературных вулканизаторов и соединений для устройств оптической памяти.
Мое избрание, за которое на заседании ученого совета горячо ратовал Гольдберг, было единогласным. Из моей прежней лаборатории в новую перешли также два моих питомца: старший научный сотрудник Владислав и знакомый вам «Джо», защитивший к тому времени кандидатскую диссертацию.
1 Предыдущие тексты можно найти по ссылке: www.trv-science.ru/tag/mihail-mihajlov
(2 оценок, среднее: 4,50 из 5)
Загрузка...