«Знание» — сила

Продолжение цикла воспоминаний Михаила Михайлова из его будущей книги «Как я был ученым». Предыдущие публикации: www.trv-science.ru/tag/mihail-mihajlov/

Через месяц после защиты я разослал кучу документов, благодарностей, оттисков статей по разным адресам и впервые по-настоящему задумался: «А что же дальше?» Пока что я числился на временной работе в отделе, но прописка в Москве, позволявшая мне жить в аспирантском общежитии, подходила к концу. Филиал института в Подмосковье, которым, как предполагалось, я мог бы руководить, был еще только проектом на эмбриональной стадии. Жена к тому времени окончила университет и временно устроилась в лабораторию при воинской части, где изучала поведение резиновых изделий при низких температурах в интересах Министерства обороны. Сынишка по-прежнему жил у бабушки в Серпухове. Всё было временно и очень зыбко. В то же время мне через приятелей и знакомых предлагали должности доцентов в провинциальных университетах и заведование лабораториями в академических институтах Новосибирска и Иркутска. Я не знал, на что решиться. Советоваться с женой было бесполезно: она поехала бы со мной и на край света. Никонов молчал. Но я надеялся, что он думает обо мне, просто еще не принял решения.

Наконец со мной поговорила Валентина Сергеевна.

— Ну, что, Миша, как будем жить дальше? — поинтересовалась она.

— Не знаю, Валентина Сергеевна, я, честно сказать, совсем распластался. Не могу решить, куда направить свои стопы, где найти пристанище московскому временщику.

— Не надо вам никуда отправляться. Мы с НН хотели сегодня поговорить с вами, но он утром улетел в Волгоград и попросил не откладывать встречу, поскольку время поджимает. Вы же знаете, он не любит проигрывать и поэтому тщательно просчитывает все варианты своих действий. Так вот, у него уложилась наконец в голове схема, как можно оставить вас в отделе. С руководством института и Президиумом Академии нет ни малейших проблем. Здесь основная закавыка — в московской прописке. НН договорился с сильными мира сего, что они обратятся в Моссовет с просьбой предоставить ее вам. Но на сегодняшний день ситуация такова, что вас пропишут только если вы приобретете кооперативную квартиру. Сможете вы купить хотя бы однокомнатную? Мы вам, конечно, поможем, если что, в известных пределах. Что скажете?

— А что я могу сказать, Валентина Сергеевна? Позволите пасть ниц и поцеловать подол вашего рабочего халата?

— Не дурачьтесь, Михаил Михайлович! У вас неделя для выяснения финансовых проблем. НН ждет.

Как вы, вероятно, догадались, я поехал в Серпухов выяснять возможности родительницы. Лариса отправилась в родную тамбовскую деревню к предкам с той же целью. Связались также с родичами из Астрахани. Каждое лето они приезжали в Москву для всевозможных закупок, гостиницы были забиты, приходилось всеми правдами и неправдами размещать их по знакомым: это была та еще морока! В новой жизни астраханцам сулили по приезду предоставлять целую комнату на весь закупочный период.

Мамочка не поскупилась для единственного отпрыска. Родители жены также тряхнули мошной. Не посрамили себя и волгари. В общей сложности набрали на трехкомнатную квартиру.

По приезде из Волгограда НН пригласил меня к себе и объяснил алгоритм своих действий. Не обошлось, конечно, без двухэтажного строения в стиле конструктивизма в конце Ленинского проспекта. Именно оттуда и должно было отправиться в Моссовет экспертное заключение о том, что без московской прописки М. М. Михайлова столичная наука захиреет…

Мы с Ларисой затаили дыхание. К счастью, в Моссовете с доверием относились к сообщению из особнячка и через месяц выдали мне бумагу о том, что ее подателю «в порядке исключения» позволительна московская прописка при условии покупки кооперативной квартиры. Мы купили трехкомнатные хоромы, забрали, наконец, сына «и стали жить-поживать да добра наживать».

* * *

Насчет «наживать добра» я, конечно, погорячился. После защиты диссертации к моей аспирантской стипендии присовокупили сразу 100 рублей. В это время, однако, с нами уже жил сын. Он, к сожалению, постоянно болел в яслях, и жена была вынуждена находиться с ним дома, оставив свою укрепляющую обороноспособность страны деятельность. Нам не удавалось держаться даже «от зарплаты до зарплаты» и приходилось перезанимать деньги у сослуживцев и знакомых. Кое-что иногда подкидывали мама и родители жены, но брать эти деньги после того, сколько они отвалили на квартиру, было стыдновато. Года через два я решил попросить шефа помочь мне подыскать приработок в каких-нибудь организациях. К моему удивлению, Николай Николаевич отказал мне довольно резко.

— Нет, — отрезал он. — Даже и не думай. Знаю я эти подработки — денег будет кот наплакал, а головенку придется переиначивать на новый материал. Я категорически не хочу, чтобы ты отвлекался от своей тематики. У тебя всё идет отлично, годика через два-три тебя можно будет провести в старшие научные сотрудники, а дальше тебе удержу не будет. Потерпи. Иди и трудись. Правда, можешь поговорить с Зямой, он, по-моему, до сих пор крутится около общества «Знание» и уверяет, что на их лекциях на кооперативную квартиру заработал.

— А что же он читал? — поинтересовался я.

— По-моему, «Как я порвал с религией».

При этом шеф энергично собрал губы трубочкой, как будто дуя на горячее. Я не обратил на это внимания, а может быть, тогда еще и не знал, что таким образом он скрывал улыбку, насмешку, смех или хохот.

Его сообщение меня просто потрясло. Залман Оськин, Зяма, старший научный сотрудник, умница, энциклопедист, к которому я поначалу частенько бегал советоваться по поводу специальной литературы, Джокер, был верующим?

Залман Оськин был героем коллоквиума. Это общеотдельское собрание играло огромную роль в жизни коллектива. Его всегда вел НН. На нем докладывались статьи и закрытые отчеты сотрудников всех лабораторий, обсуждались планы работ, заслушивались лекции о перспективах различных научных направлений, подводились итоги года. К выступлениям готовились тщательно, поскольку материал был всегда в высшей степени добротный и было стыдно что-то упустить в публикациях или не ответить на вопросы из близкой сферы. Пройти через коллоквиум даже с мельчайшими недочетами казалось невозможным. А особой доблестью считалось выявить эти «шероховатости» в статьях или отчетах. Активнее всех в изобличении «криминала» был Оськин. Он обнаруживал самые незаметные с первого взгляда прегрешения и вскрывал их в исключительно доброжелательной форме, но с плохо скрываемым торжеством. Он же и предлагал нужную поправку. Кстати, по-моему, именно он ввел в обиход это придурошное «как бы», которое потом распространилось как пожар.

Зяма, однако, не всегда был снисходителен. У него был особый нюх на слабых сотрудников, которым нелегко давались выступления. На докладах они жалобно смотрели в сторону Зямы, паникуя от самых невинных его вопросов. Я видел, что иногда он просто забавлялся, спрашивая элементарнейшие вещи, которые его «жертвы» воспринимали как нечто очень важное, серьезное и окончательно запутывались. На коллоквиумах Зяму и прозвали Джокером — как человека, от которого можно ожидать чего угодно. Ко мне он относился вполне лояльно, и между нами сложились, пожалуй, даже теплые отношения. Тем не менее порядку ради Джокер пытался «ущипнуть» пару раз и меня, но убедился, что это неинтересно.

* * *

Итак, я пошел к Оськину, который был постарше меня лет на восемь. Джокер частенько оперировал в разговорах цитатами из книг Ильфа и Петрова.

— Э-э-э, — протянул он, увидев меня. — Узнаю брата Мишу! Молодая поросль заглянула! Знаю я вас, молодых да ранних — небось, комнату задумал оттяпать?

С помещениями в отделе действительно было сложно. Борьба шла за каждый квадратный дециметр, и незапланированный визит мог рассматриваться как разведка перед покушением на рабочую площадь.

— Вы лучше мне расскажите, как оттяпали кооперативную квартиру у государства.

— А, понял, зачем ты пожаловал! Родимая болезнь интеллигенции — жажда денег. Садись, расскажу.

И Зяма поведал мне историю своего обогащения. Он рассказал об обществе «Знание», созданном для распространения среди народа разнообразных сведений. Это была мощная и чрезвычайно полезная организация, которая обладала собственным издательством и выпускала разнообразные научно-популярные брошюры и книги. «Знание» также приглашало лекторов, как правило — научных сотрудников, платя им довольно хорошие по тем временам деньги за 45-минутные выступления. Лекции, а чаще беседы, проводились в обеденный перерыв или после работы в различных учреждениях, на заводах, в службах быта перед аудиторией в 5–10 человек. Получалось так, что общество подкармливало интеллигенцию. У «Знания» были и свои профессиональные лекторы, выступавшие в серьезных аудиториях перед более подготовленной публикой. Особой популярностью пользовались лекторы-международники.

Зяма, конечно, не был религиозен, шеф просто пошутил. Тема его лекции была «Химия и религия». Он показал мне набор реактивов в колбочках, пробирках, баночках и даже специально спроектированный для их переноски чемодан. В аудиториях он демонстрировал опыты и объяснял, как служители культа затуманивали сознание трудящихся. На этом он неплохо заработал. Пока он с гордостью демонстрировал мне свои реквизиты, я в уме прикидывал, сколько смогу выручить за месяц, если буду читать по паре лекций вечерами в будние дни. Получалось вполне прилично. При этом не исключались и лекции по субботам и воскресеньям! Овчинка стоила выделки.

Добрый Зяма, увидев, что я заинтересовался, предложил мне сразу забрать чемодан с химикатами и вытащил текст лекции. Но мне не хотелось возиться с реактивами, склянками и опытами. Дело в том, что незадолго до этого я прочел книгу Зенона Косидовского «Библейские сказания», в которой автор интересно и довольно основательно опровергал то, о чем рассказывала Библия. Пока Зяма вел свой рассказ, я чувствовал, как на основе этой книги и отрывочных воспоминаний в голове формировался сюжет лекции в духе «Наука против религии». Я поблагодарил Оськина и отправился домой компилировать свой шедевр.

За неделю, сидя по вечерам, я собрал по разным источникам десяток феноменов, связанных с религией, и их безупречных разоблачений, и накатал нечто вроде лекции. Прочитал ее жене, получилось около часа. Она слушала с интересом, в целом всё одобрила, но мне показалось, что в глубине души ей не импонировала моя тяжба с религией. Я подозревал, что женщины интуитивно слегка религиозны.

Перепечатав материал, я отправился в московское отделение общества «Знание». В большой комнате сидело около десятка женщин. К одной из них по имени Тамара Никитична меня после подробных расспросов и направили.

— Михаил Михайлович Михайлов. Кандидат химических наук, — громко прочла она мою визитку. — Что хотите нести трудящимся? Какие знания? Химизация сельского хозяйства, удобрения, полимеры — мономеры, бензины-керосины, электроны-позитроны, что? — засмеялась она.

— Нет, тема моей лекции «Наука и религия», — вытащил я свои записи.

— Та-а-ак, — поскучнела она. — Далась вам эта вера. Мне кажется, в Москве желающих бороться с религией уже больше, чем ее адептов. Чем она вам так досадила? Вы, должно быть, сотый в очереди борцов. И все молодые, крепкие, как на подбор, очередь стоит, как скала, не движется. Так что приходите с этой лекцией лет через тридцать, если к тому времени не раздумаете, может, она и поредеет.

Я встал и уже хотел раскланяться, но Тамара Никитична вдруг спросила:

— А вы, кстати, только в Москве хотели читать? Мне, например, названивают с нашего филиала в Западной Сибири, там страшный голод по знаниям. Хотите, мы вас туда отправим?

— Как это? — не понял я.

— Очень просто. Мы вам выпишем командировку, оформим билеты — и в добрый путь. Там вас встретят наши сотрудники, организуют гостиницу — и будете просвещать аборигенов. Оплата по тем же расценкам, что и у нас, может, даже еще что-нибудь подкинут местные товарищи. Они наверняка вам и достопримечательности покажут. Там есть, что посмотреть, сами понимаете. Один Енисей чего стоит! Вы были в Западной Сибири?

— Нет, я нигде восточнее Урала не был.

— Вот видите! Мой вам совет — согласиться. Вы молоды, полны сил, почему бы вам не познакомиться со страной? Когда еще вы туда попадете?

Я, не скрою, был счастлив такому повороту беседы. Сознаюсь, я слегка авантюрен.

— Хорошо, я согласен. Что я должен сейчас сделать?

— Не передумаете, уверены? — с нажимом спросила она.

— Абсолютно уверен, — уже твердо ответил я.

— Тогда мы с вами сейчас подпишем договор — и через месячишко вы полетите в Западную Сибирь. Срок вас устраивает? За это время оформите отпуск. Там вы проведете недели три. Дайте мне взглянуть на вашу лекцию. Сознайтесь честно, драли с Косидовского? Ах, еще с кого-то? Не ленивый оказался клиент. Не смущайтесь. В данном случае это большой плюс, поскольку плагиат опубликованных материалов ничего кроме успокоения не вызывает у, — понизила она голос, — органов, которые должны одобрить вашу лекцию. Подпишитесь в этих местах. Позвоните мне, пожалуйста, через пару недель.

На этом наше общение с Тамарой Никитичной завершилось. Я помчался домой. Представлял, как огорошу жену, но был уверен, что она, как и всегда, всё поймет, а семейная копилочка пополнится.

* * *

Время шло. Я готовился к поездке, шлифовал лекцию. Где-то вычитал, как Черчилль в своих заметках к выступлению написал «довод слаб, повысить голос!», и тоже расставил шутливые значки: «проникновенно», «шепотом», «ахнуть», «удивиться», «со слезой», «сардонически усмехнуться», «дать паузу, оглядеть аудиторию», «вздохнуть» и проч.

Недели за две до отъезда меня вдруг охватило беспокойство, схожее с тем, что было перед экзаменами на ПДД. Я решил хотя бы мельком полистать Библию, которой собирался оппонировать. Выяснилось, однако, что сделать это в нашей замечательной, но безбожной стране было невозможно, поскольку религиозная литература находилась под запретом. Это меня особенно раззадорило. Я утроил усилия по поиску Библии, но увы! Всё было тщетно. И тогда я отправился в Серпухов к мамочке, заведующей женской консультацией. Консультация решала все мои проблемы. Не подкачала и на этот раз: мама кинула клич среди женщин детородного возраста — и наутро передо мной лежали восемь Библий разных, главным образом дореволюционных годов выпуска. Я поблагодарил и выбрал толстенную книгу, включавшую Ветхий и Новый заветы, изданную в 1902 году в Санкт-Петербурге, с буквами i, ϴ, ъ и ѣ. В ней было 1548 страниц.

В Москве я ее раскрыл, собираясь быстренько просмотреть, но, наткнувшись на Первую книгу царств, заинтересовался остальными тремя… И пошло, и пошло… Я не смог оторваться и прочел Библию от корки до корки, пропустив, может быть, рекомендации евреям по питанию. Эта книга произвела на меня колоссальное впечатление. А исторические библейские полотна вдруг ожили и приобрели объем, как будто я на них посмотрели сквозь стереоскопические очки.

Мне стало стыдно за свою жалкую лекцию, и я сгоряча хотел отказаться от поездки. Но, поразмышляв несколько дней, пришел к выводу, что в фактическом материале у меня не было ничего зазорного, так как наука действительно объясняет некоторые феномены Библии, и это просто интересно. Я успокоился.

Однако во мне вдруг проснулся просветительский жар и захотелось донести в лекциях до людей то, как интересна Библия и какое колоссальное влияние оказала она на искусство. Но, я, конечно, понимал, что напрямую это было сделать невозможно, а по тем временам даже небезопасно. И тогда я решил в конце выступлений представлять Библию как энциклопедию интересной старины, преданий и мифов и рассказывать о них, ссылаясь на их отражения в живописи, кинофильмах и литературе.

С этими нехитрыми идеями я отправился в Западную Сибирь «на заработки», совершенно не представляя, что меня ожидает.