Вы, наверное, думаете, что все эти встречи, беседы, заседания и назначения начисто выветрили из моей головы всю науку?1 А вот и ошибаетесь! Вероятно, мой мозг представлял собой упругую субстанцию: проблемы партийной деятельности не сливались с ней, а только слегка ее сжимали. По мере разрешения общественных коллизий он возвращался в исходное состояние без малейших деформаций и даже зазубрин.
Весь начальный период после получения лаборатории моя голова была занята размышлениями о том, как наиболее удачно совместить колоссальный фундаментальный опыт, накопленный в коллективе старика Гольдберга, со знаниями, которые я вынес из своей предыдущей деятельности. В конечном итоге они привели меня к выбору и развитию трех прикладных направлений, каждым из которых я без ложной скромности могу гордиться. Они получили признание в ряде зарубежных стран и у нас в Отчизне (как водится, поскромнее).
О пользе резиновых изделий
Начну с первого по времени — создания уникального вулканизатора (отвердителя) каучуков, работавшего при комнатной температуре. Возможно, вы помните, что эту задачу мы обсуждали в свое время с Клиновичем и Медведцовым, после чего я занес ее в свой «кондуит» как чрезвычайно перспективную.
Надеюсь, читателям не нужно объяснять практическую важность и распространенность резиновых изделий. Знакомство с ними начинается с младенчества — с чмоканья сосок. Резины широко используются в строительстве, коммунальном хозяйстве, медицине и других отраслях. Мировое производство шин, например, в 2025 году достигло 3 млрд штук.
Резины получают, смешивая натуральные или синтетические каучуки с вулканизаторами (это обычно сера или органические пероксиды), которые связывают макромолекулы каучуков. Процесс этот называется вулканизацией и часто протекает при нагреве. Например, при производстве автомобильных шин смеси каучуков с серой выдерживают в интервале температур 120–160 °C. Мы же хотели заменить серу веществом, которое «работало» бы при комнатной температуре, было относительно дешевым и получалось из легкодоступных веществ.
Мы обратили внимание на так называемые нитрилоксиды (N. O.) — небольшие фрагменты молекул, состоящие из линейно связанных атомов углерода, азота и кислорода. Было известно, что такие группировки активно взаимодействуют с двойными связями, образуя гетероциклы.
Читатель, конечно, уже смекнул, что если у веществ есть пара групп N. O., то они могут сшивать две молекулы каучуков, в которых пруд пруди двойных связей. Но, к сожалению, уже при получении веществ с N.O.-фрагментами последние моментально связывались друг с другом, и при этом получались взрывчатые фуроксаны. Ни о какой вулканизации при этом мечтать не приходилось.
Тем не менее интуиция мне подсказывала, что в этом направлении следовало пройтись с неводом в поисках «золотой рыбки». И я предложил двум нашим грандам широко поставить исследования в области N. O. В это время в лабораторию пришло несколько аспирантов, и парочку из них я направил им в помощь.
В конечном итоге мы разобрались, что вулканизаторы можно создавать, если каждая из двух N.O.-функций в молекулах, например бензола, будет обрамлена (защищена) заместителями, например алкильными группами. Такие продукты энергично взаимодействовали с каучуками уже при комнатной температуре, превращаясь в резину, но не реагировали между собой.
На следующем этапе мы организовали систематический поиск относительно дешевых отвердителей, получаемых из доступных исходных соединений. Тут, к счастью, грандов с их бесценным опытом уже было не остановить. Перебрав множество вариантов, мы остановились на чрезвычайно доступном исходном веществе, в котором в молекуле бензола симметрично располагались три этильные группы. Это был бросовый отход металлургической промышленности. В это никчемное, казалось бы, соединение мы и вставили две N.O.-группы. Задача оказалась весьма непростой и заставила сотрудников попыхтеть, но в результате мы разработали удобные общие методы синтеза, и продукт «заиграл». Он прекрасно превращал в резины при комнатной температуре образцы каучуков, которые у нас были под рукой, оставаясь при этом абсолютно инертным веществом.
В моем активе было около 50 авторских свидетельств, которые в СССР играли роль патентов; за каждое из них я получил 10 рублей. При этом роль их как гарантов сохранения авторского права была в высшей степени сомнительна. В связи с этим в научной среде превалировало мнение, что гораздо целесообразнее публиковать свои результаты в приличных журналах, чем корпеть над написанием авторских свидетельств. Так мы и поступили: опубликовали в 1990 году хорошую статью в Tetrahedron — одном из престижных зарубежных научных журналов того времени по химии.
Однако мне все-таки хотелось выяснить практическую ценность нашего продукта, который мы назвали ТОР-2 в честь одного из сотрудников. К сожалению, страна наша тогда всё сильнее втягивалась в процессы перестройки — а по большому счету в воронку распада. Я активно стучался во все двери, но отраслевые институты были заняты проблемами своего выживания и к моим предложениям, не подкрепленным денежными вливаниями, отнеслись с ледяной холодностью.
Рецепт № 1
Тогда я решил связаться с ЦЗЛ2 Московского шинного завода. Когда-то я в составе комиссии МГК участвовал в проверке этого предприятия и познакомился с ее начальником по фамилии Бодров, который произвел на меня очень серьезное впечатление своим профессионализмом.
Он сразу же откликнулся на мой звонок и предложил приехать к нему, чтобы испытать продукт «в поле». Я сделал это на следующий же день. Главный инженер тоже заинтересовался и готов был «взять быка за рога», то есть пойти со мной в мастерскую и проверить для начала, может ли ТОР-2 заделывать раковины в шинах.
— Не удивляйся, — заверил Бодров. — Он у нас такой шалый, с шилом в одном месте. В кабинете его не застанешь. Он всегда там, где что-то совершенствуют.
Вскоре появился главный инженер. Я почему-то ожидал встретить щуплого живчика, но он оказался крупным, выше меня на голову, мужчиной с лапищами, сильно напоминавшими лопаты. В руках он держал большую амбарную книгу.
Только мы познакомились, он взял меня за руку и отвел в небольшую мастерскую. На столе лежали куски шин с несколькими раковинами — впадинами разного размера.
Я, честно говоря, подумал, что он сейчас быстро состряпает смесь и зальет ею раковины, но он оказался настоящим профи. Мы сели за столик, он раскрыл свой фолиант, и мы погрузились в серьезную беседу, результатом которой стал «Рецепт № 1». Мы тут же замешали этот состав и заделали им первые впадины. Затем для сравнения были составлены «рецепты №№ 2–5», которыми мы «заштопали» остальные дефекты. К нам, не выдержав, подключился Бодров, и к концу дня мы убедились, что составы прекрасно заделывали раковины во всех шинах. Конечно, мы понимали, что ТОР-2 не будет использоваться при массовом производстве шин, поскольку проигрывает сере по цене. Но он мог бы применяться в качестве удобного вулканизатора при ремонте, а возможно, и при изготовлении, например, специальных видов шин, не говоря уж о любых резиновых изделиях, в том числе прозрачных или цветных.
Мы расстались, понимая, что стоим на пороге шинно-резинотехнической революции.
Я был, наверное, на двадцатом небе от счастья. К тому же отдавал себе отчет в том, что вулканизация была лишь одной из возможных областей применения ТОР-2. На его основе могли быть получены разнообразные клеи. Не счесть было и резиновых предметов, для изготовления которых мог использоваться наш продукт!
На следующее утро я, не откладывая, набрал номер начальника лаборатории, но почему-то не смог до него дозвониться. Телефон главного инженера тоже молчал. Я оптимистически предположил, что он что-то «совершенствовал» в одном из цехов. Поздно вечером, однако, Бодров позвонил мне домой и сообщил, что их завод закрывают. Наши дальнейшие экзерсисы с шинами «накрылись медным тазом».
Я связывался с другими заводами, с НИИ, которые могли бы заинтересоваться клеями или мягкими способами получения резиновых изделий, но помимо перспективного предложения от меня ждали денег, которых, конечно же, не было. Похоже было, что время поисковых исследований в нашей науке в тот период закончилось. Министерства чувствовали себя неуверенно, а их подопечные предприятия вообще не представляли, что с ними будет.
Я опечалился. Но тогда я еще не до конца представлял себе, насколько внимательно следили за публикациями, которые мы так щедро дарили просвещенному человечеству, в зарубежных научных центрах.
Заграничные гости
…Как-то в начале 1990-х я одиноко сидел в своем институтском кабинете. Зарплаты нам тогда выдавали нерегулярно, денег на реактивы не было, перспективы казались покрытыми мраком. В дверь постучали, и в комнату ввалились человек семь в сопровождении нашей переводчицы Наташи.
— Познакомься, — произнесла она. — Представители американской компании Dow Occidental (DO). Интересуются твоим отвердителем, я правильно его называю?
Американцы провели у меня около двух часов. Разговор был довольно дерганый: они интересовались то составом лаборатории, то текущими работами, то наличием молодежи. Тем не менее, как магнитная стрелка к северу, беседа постоянно возвращалась к ТОР-2, его свойствам, методам получения, условиям хранения и т. д. Перед прощанием Наталья объявила, что они приглашают меня отобедать с ними. (Забыл сказать, что это была, наверное, двадцатая бесплодная зарубежная делегация за последние годы.)
— Наташенька, ну их в задницу. Осточертели эти бессмысленные встречи и обеды. Проку от них как от козла молока, я и дома покушаю, — проговорил я, ласково улыбаясь гостям.
Переводчица на несколько секунд запнулась, пытаясь придумать приличную причину отказа, но в это время один из гостей на чистейшем русском языке предложил:
— Пошли, пошли, Майкл, не пожалеете.
Так я познакомился с Ариком Коганом. Он был приблизительно моего возраста. В 1970-х он с женой и родителями эмигрировал в Израиль, затем перебрался в Штаты и работал в бюро переводов. Несколько лет назад он устроился в американскую компанию, решившую затеять бизнес на просторах нашей Родины.
Арик был очень живой, подвижной и чувствительной натурой. Мы быстро сдружились. Как-то в очередной его приезд погожим теплым вечером мы возвращались с концерта и не торопясь шли по бульвару. Чувствовалось, что Арику нравилось узнавать родные когда-то для него московские места. Мы были с женами. Кроме нас, была еще одна пара — мой закадычный друг Алексей, тоже с супругой. Арик вдруг предложил зайти в какой-то продуктовый магазинчик. Там американец обратился к продавщице:
— А что, если мы купим бутылку водки, портвейн, хлебушек, колбаску и расположимся вокруг того столика? — показал он на пластмассовый стол на алюминиевых ножках.
— Да ради бога, — ответила продавщица. — Я вам стаканы́ и ножик дам.
Мы стояли вокруг стола, понемножку выпивали водку, женщины пригубливали портвейн. Закусывали хлебом с ломтями докторской колбаски и трепались всласть. Арик что-то начал говорить, и я заметил, что голос у него дрожит.
— Чуть не прослезился. Молодость вспомнил… Вот чего в Америке никогда не бывает. Прекрасная страна, всё замечательно. А вот чтобы вот так — никогда и ни с кем…
Но это было позже. А в тот день после обеда Арик объявил, что послезавтра уже из офиса компании пришлет в дирекцию института факс о том, что компания приглашает меня посетить их штаб-квартиру и прочитать цикл лекций о химии нитрилоксидов. Он попросил поторопиться с визой, чтобы я мог вылететь в Штаты через 7–10 дней. Билеты они закажут мне сами.
В американском посольстве, однако, мне объяснили, что вопрос непростой. Моему заявлению присвоили многозначный порядковый номер и посоветовали наведаться где-то через месячишко. Звонивший мне постоянно Арик был взбешен:
— Они видели, что это Dow Occidental? Бездельники! Уверяю тебя, на днях выдадут визу.
Действительно, через три дня мне позвонили и вежливо предложили зайти в посольство за паспортом с визой. Оказалось, что DO пожаловалась конгрессмену своего округа, тот немедленно обратился в правительство с запросом, почему посольство США в России тормозит деятельность крупной компании, являющейся примерным налогоплательщиком…
Пересадка под звуки сирены
Из Нью-Йорка я должен был лететь в Чикаго, а там пересесть на третье воздушное судно уже до пункта назначения. Уже в пути я узнал, что на пересадку в аэропорту Чикаго мне отводится всего-навсего 18 минут. При этом я когда-то читал о нём как об одном из крупнейших аэропортов в США. Было отчего прийти в уныние. Мои чувства заметил сосед по креслу — представительный мужчина, который оказался вице-президентом компании «Энерджайзер». Узнав об этом, я жестами показал, как кролик бьет по барабану. Он кивнул и засмеялся. Общительности соседа не было предела — он буквально не закрывал рта! Что-то я понимал, что-то (большинство фраз) — нет, но старался реагировать на мимику. Мой собеседник и без слов понял, что я чем-то озабочен, и вызвался мне помочь. Позвал стюардессу и объяснил, что видный российский профессор рискует опоздать на пересадку и нуждается в помощи. Та обещала сделать всё возможное и подозвала одного из пилотов, который, как я понял, тоже обещал помочь. Честно говоря, я почти ничего не воспринимал из их разговоров, поскольку беглый даже не английский, а «американский» язык был мне еще не по зубам.
К концу полета меня пересадили в ближайшее к выходу кресло и объяснили, что сразу на выходе меня встретит сотрудник аэропорта, который окажет мне содействие. Действительно, как только я вышел из лайнера, тут же наткнулся на негра (извините, афроамериканца!), державшего бумажку с моим именем. Я кинулся к нему, как к родному. Он важно кивнул и жестом пригласил меня двинуться за ним. Затем он повернулся, пошел, и я увидел, что он хромает. Неужто мы так и будем брести до второго пришествия?.. Меня разобрал нервный смех.
— Господи! — подумал я. — Решили поиздеваться над русским! Вот тебе и Америка, с которой мы вроде решили дружить!
Но что мне оставалось делать? Я, как козлик за морковкой, поплелся за ним. Через несколько шагов отсек кончился, и мы повернули. Я ахнул! Перед нами, вся переливаясь разноцветными огнями, стояла здоровенная колымага, на которую мы взгромоздились. Водитель врубил сирену, мы помчались и минут через пять достигли нужной стойки регистрации. Там меня уже ждали и проводили в салон авиалайнера…
«И отходы у них другие…»
Арик встретил меня на машине. По дороге из аэропорта он сообщил мне, что ТОР-2 всем в компании нравится и руководство решило не ударить в грязь лицом и поселить ценного профессора в одну из роскошнейших гостиниц. Отель действительно потряс. Он стоял на берегу какой-то реки, по которой ходил туристический колесный пароход. Неподалеку располагался индейский вигвам. Я было решил, что он тоже проходил по туристическому ведомству, но Арик уверял, что это самое настоящее жилище современных индейцев.
Номер тоже впечатлил. В нём был даже небольшой бассейн. Вечером после ресторана и разговоров с Ариком я долго не мог заснуть. Смотрел, как индейцы суетились возле вигвама, проводил в последний рейс колесный пароход времен Тома Сойера и не хотел себе признаваться в том, что волнуюсь перед лекцией. К счастью, удалось немножко поспать.
Наутро после завтрака меня подхватил служащий компании DO по имени Джим. На своей машине он привез меня в штаб-квартиру и повел по бесконечным коридорам. Время от времени нам кто-то встречался. Тогда Джим останавливался и говорил:
— Познакомься, это профессор Мугайло, — тот равнодушно кивал мне головой — сколько десятков профессоров он видел на своем веку! Но тут Джим поднимал указательный палец правой руки и торжественно провозглашал:
— ТОР-2!
Это меняло дело! Мне жали руки, поздравляли, в общем, к концу долгого пути я чувствовал себя, видимо, так же, как кинозвезды на красной дорожке.
Руководитель департамента, где я должен был читать лекцию, произнес приветственно-напутственную речь, и меня вывели в аудиторию, где было человек пятьдесят. В течение часа я рассказывал народу о наших исследованиях в области нитрилоксидов. Вопросов было очень много. Быстро выявились и проблемы. Оказалось, например, что, поскольку металлургические процессы в Штатах были совершенно иными, то и отходы у них были другими, и среди них отсутствовало наше исходное соединение. Я щедро предложил покупать это вещество у нас…
На следующий день я читал общую лекцию о нитрилоксидах, их получении, физических и химических свойствах, сферах применения. Постепенно общий разговор опять перешел на ТОР-2, и мы еще целый час обсуждали проблемы его синтеза и использования.
После лекции Арик сообщил, что со мной хочет познакомиться Лесли Робинсон, директор R&D, ключевого отдела компании.
— Не волнуйся, это будет встреча минут на десять. Ты сам видишь, какой фурор здесь произвел твой ТОР-2, так что он, воленс-неволенс, должен тебя поприветствовать. Хотя он такие встречи терпеть не может. Он вообще, по-моему, недолюбливает общаться с учеными — «яйцеголовыми снобами», как он их называет. Он любитель спиртного. Предпочитает иметь дело с производственниками.
Искорки интереса
Лесли Робинсон, довольно мрачный мужчина лет сорока пяти, после рукопожатия предложил мне сесть и задал вопрос о drinks, который я не вполне понял. Что именно он имел в виду? На всякий случай я ответил утвердительно. Лесли, однако, продолжил расспросы.
— Воду или спиртное?
— А почему бы и не спиртное после успешных выступлений? — решил я.
— Вино или крепкое?
— Давайте крепкое, — продолжил я гнуть свою линию. В глазах Лесли я заметил искорки интереса.
— Джин, водка, виски, бренди, абсент, текила?
— Виски, — кивнул я.
— Бурбон, скотч, ирландский виски?
— Лесли, я не больно-таки разбираюсь в виски, — сознался я. — Просто привык к «Баллантайнс».
— Отличный выбор, Майкл!
Глаза Лесли заметно потеплели. Мы становились единомышленниками. Он вызвал секретаршу и сказал:
— Николь, профессор из России предпочитает виски «Баллантайнс». У меня в баре его, к сожалению, нет. Поспрашивай у соседей. Мы подождем.
Николь отправилась искать спиртное, а мы приступили к разговору. Лесли, к счастью, быстро понял мою проблему с языком и говорил очень медленно. В какой-то мере его вопросы напомнили мне беседу с американцами в моем московском кабинете. Я сообразил, что их очень беспокоят проблемы утечки информации.
Скоро Николь принесла виски, мы выпили, совершенно не фиксируясь на этом, и продолжили разговор.
— Майкл, — сказал руководитель R&D. — Мы изучили твое резюме и обратили внимание на то, что ты около двадцати лет почти не печатался. Тем не менее защитил две диссертации и стал профессором. Коган предположил — по-видимому, справедливо, — что всё это время ты работал в секретном отделе. Это важно для нас: сотрудничать с людьми, которые понимают, что такое конфиденциальность. Как ты думаешь, удастся сохранить ее, если мы заключим контракт с вами?
Мы проговорили еще минут пятнадцать. Лесли спросил, свободен ли у меня вечер. Я утвердительно кивнул.
— Отлично, тогда, если ты не против, давай вместе поужинаем, нам есть, что еще обсудить. Я заеду за тобой в отель в 19:30.
Арик был потрясен моим сообщением о приглашении на ужин и решил подсуетиться. Он позвонил секретарше Робинсона и просил передать, что вечером свободен и может сопровождать нас на ужин для перевода важного разговора. Лесли, видимо, транслировал через секретаршу нечто непечатное, поскольку Арик положил трубку и произнес только одно: «Хам!»
За ужином Лесли рассказал мне, что недавно в Москве совершенно случайно, уже в аэропорту, удалось задержать отъезд то ли в Северную Корею, то ли в Иран группы российских специалистов-атомщиков. Проблема расползания ядерных технологий вставала во весь рост. Сюда же добавлялось и бедственное положение специалистов в области отравляющих и взрывчатых веществ. В 1990-х в России все они едва сводили концы с концами и, конечно, готовы были уехать хоть к чёрту на рога, если впереди маячила работа.
В связи с этим несколько стран, включая США, Европейский союз и Японию, решили создать некий научный центр для поддержки российских ученых, работавших в этих областях. Идея была близка к реализации, утверждал Робинсон, и он предложил включить мою лабораторию в состав этого центра, если мы согласимся выполнять задания Dow Occidental. Для нашей нищей в то время лаборатории это был бы прекрасный выход. Мы наметили план работы, на первом этапе связанной с поиском отвердителей, в которых вместо N.O.-фрагментов должны были располагаться иные группы, также способные реагировать с двойными связями каучуков.
В заключение Лесли предложил отвести меня в отель. Я полагал, что он вызовет такси, поскольку мы загрузили в себя довольно много спиртного, но ошибся. Мы вышли из здания, служащий со стоянки подогнал автомобиль, мы уселись в него, Лесли проверил, надежно ли я пристегнут, и довольно шустро доставил меня к месту назначения. Мы условились встретиться в Москве, когда все документы об организации научного центра будут подписаны, и распрощались.
Наутро Арик отвез меня в аэропорт. Чувствовалось, что он был задет афронтом Лесли, но я рассказал ему все подробности разговора, из которых следовало, что вскоре он станет важным связующим звеном между DO и нашим институтом.
* * *
Мы сотрудничали с DO в рамках центра для поддержки российских ученых, о котором говорил Лесли, лет десять, пока он нормально функционировал. Потом американцев сменила одна из крупных французских компаний, тоже интересовавшаяся вулканизаторами. Но эти исследования мы уже вели непосредственно между собой, без центра. За эту работу я и был удостоен французского Ордена Академических пальм 3.
Михаил Михайлов
1 Предыдущие тексты можно найти по ссылке: www.trv-science.ru/tag/mihail-mihajlov.
Напоминаем, что этот цикл воспоминаний — литературное произведение, в котором реальность соседствует с выдумкой. — Прим. ред.
2 ЦЗЛ – центральная заводская лаборатория. Такие лаборатории были на многих, если не на всех крупных заводах.
3 См. главу воспоминаний «В тени Академических пальм» — www.trv-science.ru/2025/12/v-teni-akademicheskih-palm/
Загрузка...