Мария, открой, пожалуйста, окно, сегодня душный день… Да, ветер, но всё равно душно, и трудно дышать.
Спасибо, Мария. Почитай мне что-нибудь из Плутарха. Ничего конкретного, просто открой наугад страницу и читай, я всё равно знаю текст наизусть, но твой голос придает словам новые смыслы, о которых Плутарх не мог и догадываться, потому что в его время таких смыслов не было в помине. Они появились через десятки поколений читателей. Ведь смысл тексту придает не автор, а человек читающий, Homo legens, и только он знает, причем каждый по-своему, что хотел сказать автор, о чём думал и думал ли вообще, когда писал фразу, для него, возможно, вовсе не имевшую смысла.
Конечно, Мария. И вот парадокс смысла — у Плутарха: «Ни одно произнесенное слово не принесло столько пользы, сколько множество непроизнесенных». Замени теперь только одно слово: «польза» на «смысл». Ни одно произнесенное слово не принесло столько смысла, сколько множество непроизнесенных. Ты мне сейчас возразишь. Среди читательских мнений бóльшая часть бессмысленна. Но у хорошей книги достаточно читателей, чтобы даже меньшая их часть могла высказать о тексте интереснейшие соображения и принести столько смыслов, что хватило бы на множество романов…
Люблю перечитывать Плутарха. Вот еще, например. «Сон — это малая мистерия смерти, сон — это первое посвящение в смерть».
Нет, Мария, это не о смерти. Это о сне. А теперь сделай еще одно… Как говорят математики: замену переменных. Смыслы текстов и смыслы снов. По сути, сны — те же тексты, только более откровенные. И потому смыслов в любом сне больше, чем в самой изощренной книге.
Это я, собственно, к тому, что мне приснился сон. Странный, каким и должен быть сон. Понятный, каким сон бывает далеко не всегда. Садись рядом, Мария, я расскажу. Не надо записывать, просто послушай.
Ты права, многие — но далеко не все — мои рассказы родились из снов.
Мне приснилась моя Вавилонская библиотека. Прошло 40 лет… 41 год, если быть точным… с того дня, как я написал этот рассказ.
Я не видел себя, но знал, что я — Библиотекарь. Молод я, как тогда, или уже стар? Я всё еще в том времени или уже в этом?
Ко мне подошла девушка.
«Простите, — сказала она, — вы Библиотекарь?»
Я кивнул. Не видел девушку — представил. Я просто знал, что вокруг нас длинные ряды полок, а передо мной девушка, и зовут ее Мария… Как тебя, и разве могло быть иначе?
«Вы не знаете, откуда взялась эта книга? — спросила Мария. — Я искала „Моралии“ Плутарха, и между двумя томами стояла эта книга».
Я взял книгу в руки. Обложка была гладкой, как молодой лед. Я раскрыл книгу — там не было названия, оглавления, выходных данных… ничего. Только пиктограммы — небольшие, с тончайшими линиями. Я перевернул страницу. Одну, вторую, третью… Быстро пролистал всю книгу, а Мария стояла рядом, и я ощущал тонкий запах ее духов. Такие любишь ты, и этот запах мне хорошо знаком.
Я пролистал книгу до конца. Пиктограммы и только пиктограммы. И мы оба с Марией знали, что ни одна пиктограмма не повторяет другую, и нигде не было между пиктограммами ни одного пробела. Страница за страницей. На каждой странице по 24 строки, на каждой строке 50 пиктограмм. Я насчитал 254 страницы. На последней странице была лишняя короткая строка всего из пяти пиктограмм.
Нет, Мария, я не уверен, что это был сон. В снах есть неопределенность, любое событие во сне представляется не таким четким, как в реальности. Но я помню каждое число, которое тебе назвал.
Послушай, Мария. «Вавилонская библиотека» сопровождает меня половину жизни. Помню день, когда написал первое предложение и подумал: «И вот хорошо весьма». Текст, где за сорок лет не изменилось ни одной буквы, в моем сознании претерпевал постоянные изменения. Сейчас это другой текст, Мария. За сорок лет изменился мир. Изменилась Вселенная. Изменились книги. Изменился я. И у меня появилась идея. Довольно давно. Она росла во мне, как младенец в чреве матери. Я ощущал ее тяжесть, я чувствовал, как она питается моими мыслями и тем, что еще не оформилось как мысли.
Плутарх говорил о сне как о временной смерти. Этот сон таким и был. Будто я побывал в потустороннем мире и вернулся. Я проснулся среди ночи. Не знал, который был час, но утро еще не наступило. На моей ладони лежала книга, и в ней было 254 страницы, на каждой странице 24 строки, в каждой строке 50 пиктограмм, пять пиктограмм на последней строке, и ни одна пиктограмма не повторялась.
Я услышал голос Марии: «Вчера этой книги на полке не было. Ее не было минуту назад. Она появилась вдруг… будто из ничего».
А я сказал: «Мария, сколько знаков в Моисеевом Пятикнижии? В оригинальном тексте, который евреи называют Торой? Это число никогда не менялось. Когда переписывают Тору, не ошибаются ни в едином знаке, иначе текст теряет сакральность. Если есть свои константы не только в физике, но и в теологии, то это число — одно из немногих. Наряду с шестью днями Творения и десятью заповедями».
«Вы хотите сказать, что в Пятикнижии 304 805 знаков?»
«Столько же, сколько в этой книге», — подтвердил я.
«Может быть, — сказала Мария, и ее голос был так похож на твой, что отличить невозможно, — каждая пиктограмма обладает собственным значением? Не часть слова, не слово даже, а целое предложение. Или абзац. Или даже история».
Я согласился.
«Понимаю. Каждый значок может символизировать целую историю, если знать код».
Мария повторила:
«Книга появилась из ничего».
И тогда я произнес вслух то, о чём размышлял давно, что копилось и развивалось и наконец обратилось в слова.
«Не из ничего, — сказал я. — Из уже имеющейся информации, которой стало слишком много. Как в первородном океане жизнь зарождается и начинает развиваться сама собой… Смысл рождает смысл. Почему новый смысл должен быть изложен человеческим языком?»
«С другой стороны, — продолжал размышлять я, и мои мысли обращались в слова, — если информация может сама себя рождать… Может, существует некий природный язык? В этой книге, — медленно говорил я, будто в трансе, — столько же знаков, сколько в Пятикнижии. Бог продиктовал Моисею Тору на горе Синай, и Моисей записал то, что слышал, — на своем языке, конечно. Но говорил ли Бог на человеческом языке? Или это были образы, которые Бог вкладывал Моисею в голову? И Тора была изначально создана Богом на его языке? На языке с бесконечным количеством смыслов? На языке, каждый знак которого соразмерен Вечности? А что если это лишь малые осколки реальных бесконечных смыслов? Если эта книга и есть истинное Пятикнижие, написанное на единственном языке, охватывающем всё пространство и всё время? На языке Бога?»
«Но бумага… — сказала Мария. — Брошюровка…»
«Разве книга книг непременно должна быть написана на папирусе, пергаменте или другом экзотическом носителе?»
Вот что я тебе скажу, Мария. Да, это началось как сон, подобный предсмертному видению, как и говорил Плутарх. Но сон продолжался лишь до того момента, когда девушка Мария подошла ко мне с книгой в руке и сказала, что появилась книга ниоткуда. Я взял книгу и понял, что Мария права.
Тогда я проснулся. Долго лежал, вспоминая. Книга была реальна. Я держал ее в руках. Я ощущал ее листы, обложку, фактуру. И должен был понять — как? Почему?
Я начал собственное расследование. Не во сне, конечно. Привлек своих студентов, не объясняя, чего хочу. Я и сам толком не знал этого. Каждый студент, а у меня, ты знаешь, их сотни, получил небольшое задание. Посмотреть нечто в университетской библиотеке. Найти в телефонной книге номер нужного мне специалиста. Говорил я сам, задавал вопросы и получал ответы.
Я прекрасно помнил, как выглядели пиктограммы, мог их описать — каждую из сотен тысяч. Память меня никогда не подводила, и теперь — я сам удивлялся — мне казалось — нет, я был совершенно уверен, что правильно помню каждый знак. А если, бывало, память все-таки отказывала, я брал в руки книгу, долгими ночами перелистывал страницы.
Что, Мария? Да, тебя я тоже как-то попросил позвонить для меня — но не хотел, чтобы ты раньше времени догадалась, что мне нужно. Как детектив в наших с Биоем1 криминальных историях, я хотел в финале расследования изложить тебе логику и смысл моего поиска.
Тебе кажется странным, что я в реальной жизни занимался расследованием истории, родившейся во сне? Ты еще не поняла? Да, я держал книгу в руках во сне. Да, во сне мне принесла книгу девушка с именем Мария. Но книга была реальной, и это необратимо.
Я говорил со специалистами, описывал символы и мог с уверенностью утверждать, что таких пиктограмм не было ни в одном из земных языков. И ты представляешь, Мария, никто из специалистов не заинтересовался, откуда значки, что они могут означать. Все полагали, что я просто сочиняю…
Когда сон не шел и мысли сосредотачивались на книге, мы встречались с Марией в каком-нибудь из залов Библиотеки и обсуждали результаты того, что нам обоим удавалось узнать за день.
Однажды Мария заговорила о волшебстве белого цвета — цвета книжных страниц. Ей показалось — или это было на самом деле, я не мог ни подтвердить, ни опровергнуть, — что цвет страниц стал не таким белым, как раньше. В нем возникла неопределимая пока серость.
Это кажущийся эффект, убеждал я Марию, не будучи уверен в собственной правоте.
«У белого цвета, — сказала она, — множество оттенков».
«У белого цвета, — возразил я, — не может быть оттенков. Это сложение всех цветов, символ совершенства. Любой оттенок — искажение совершенства…»
Я взял книгу из ее рук и прижал к груди. В тот момент я ощутил, что книга — теплая. Показалось, или от книги на самом деле исходило тепло? Не физическая теплота, измеряемая в джоулях или еще каких-то единицах, — тепло было иным, и я не смог бы дать определение неожиданному ощущению. Мария сказала «аура», я назвал это теплом, а на самом деле…
Рождение информации — вот что. Может во время такого процесса выделяться тепло? Я ничего не понимал в физике, но разве не естественно предположить, что информация рождает информацию? Знания рождают знания, из идей возникают новые идеи. Как жизнь, которая не просто воспроизводит себя, но эволюционирует, усложняется, и этот процесс становится неотвратимым, когда — возможно, случайно — органическая молекула достигает определенного уровня сложности.
Информация — это не просто набор знаков. Это смысл. «В начале сотворил Господь небо и землю». Немного слов, но сколько смысла! А смысл не понять без знания языка. Может ли существовать язык, понятный всем живым существам, в любой стране, на любой планете, в любой галактике?
Язык Бога?
Нужно было показать, наконец, книгу специалисту по книжной продукции. Показать, а не рассказать по телефону.
Я такого специалиста знал. Ты, Мария, тоже его знаешь, хотя, насколько помню, никогда не встречала лично. Пабло Альварес… Вспомнила? На следующий день я попросил одного из моих ассистентов найти номер в телефонной книге и набрать его. Пабло меня помнил и согласился принять девушку, которая принесет и покажет ему книгу.
Я провел в тот день два семинарских занятия, но волновался, ожидая звонка от Альвареса. Он позвонил, когда я прилег отдохнуть после обеда. Трубку взяла ты, Мария, и передала мне. Ты можешь это помнить… Вспомнила? Да, ты оставила меня одного, занялась своими делами.
«Профессор Борхес, — сказал Альварес, — поверьте моему опыту. Во-первых, бумага. Это главное, на чём спотыкаются практически все создатели фальшивых древностей. В данном же случае не было и попытки — это восьмидесятиграммовая бумага, тип „копперплейт“, сероватая…»
«Сероватая?» — в волнении я перебил Альвареса.
«Она чуть дороже обычной белой, но в определенных случаях полиграфисты предпочитают ее, если нужно, чтобы книга выглядела, будто старая. На любителя, конечно».
«Дальше пара слов о клее. Кстати, обратите внимание: блоки клееные, а не сшитые. Не буду вдаваться в подробности, но клей держит вполне прилично, и книга не становится дорогой. Печать высокая, что тоже типично для изданий такого рода, краска черная, ничего необычного. Иными словами, можно с уверенностью сказать, что книгу отпечатали, скорее всего, в нынешнем году на самых обычных материалах и самым обычным образом склеили».
«Можно было это сделать кустарным способом?» — спросил я.
«Справедливый вопрос, на который я так же уверенно отвечу: нет, невозможно. Книгу отпечатали в одной из типографий, где выпускают покетбуки. И тираж, скорее всего, немалый, это не штучное производство».
«А текст? Вы сказали о краске и бумаге. Что вы можете сказать о тексте?»
«Текст как раз и ставит точку, — я почувствовал, что Альварес улыбнулся. — Очень аккуратные пиктограммы. Выглядят сложными, но на самом деле нарисовать их довольно просто. Только прямые отрезки, прямые углы, похоже на множество лабиринтов, верно? Вы утверждаете, что все пиктограммы разные? Это сложно сделать, но возможно. Отсутствие одинаковых пиктограмм свидетельствует скорее о том, что это мистификация. Будь это некий язык или попытка подделать какой-нибудь язык, в тексте было бы довольно много одинаковых пиктограмм. На планете нет и не было языка — живого или мертвого, — в котором символы так или иначе не повторялись бы при создании осмысленного текста».
«То есть, — заключил я, — артефакт не представляет ценности ни в полиграфическом, ни в библиографическом смысле?»
«Вы меня спрашивали о полиграфии. Нет, никакой ценности. Библиография? Это не ко мне, профессор Борхес. Но, если хотите знать мое мнение…»
«Безусловно».
«Вы как библиограф нашли бы место для этой книги в вашей библиотеке? Можете описать ее библиографическую принадлежность? Можете хотя бы сказать, что это именно текст, а не альбом с рисунками, нарисованными шутником?»
«Нет», — признал я.
Даже если согласиться с Альваресом, что пиктограммы были не буквами, не словами, не фразами, но картинками, — какое это имело значение? Любая картинка требовала интерпретации. Любая картинка была нагружена смыслом, понятным — как иначе? — ее автору. Мария, в тот момент я имел в виду Вавилонскую библиотеку с ее бесконечно большим числом залов и бесконечным книжным разнообразием. Книга даже среди бесконечного разнообразия текстов была уникальной.
И в любом случае я должен был принять то, что книга возникла из ниоткуда. Сейчас Бог явил людям свою новую Книгу — на время, чтобы новый Моисей успел запомнить и поведать человечеству, для чего людям жить на новом этапе.
«Спасибо, синьор Альварес», — поблагодарил я и положил трубку.
Почему в мозгу возникла мысль, что Бог дал нам эту книгу на время?
Я это знал.
И потому с нетерпением ждал возвращения Марии. Я должен был спросить ее. Нет, я был уверен, что она сообщит новость сама, едва я почувствую ее приход, услышу ее легкую походку.
Так и произошло. После обеда я, как обычно, прилег отдохнуть, задремал и услышал уже хорошо знакомый голос:
«Книга…»
«Она стала темнее?» — быстро спросил я, опережая ее сообщение и надеясь, что ответ будет отрицательным.
Но Мария сказала:
«Да. У бумаги серый цвет, и рисунки немного потеряли четкость».
«Покажи», — попросил я, и Мария вложила книгу мне в руку.
Я ощутил сразу: книга стала теплее. Белый цвет был прохладнее. Но символы не изменились. Я пробежал пальцами по страницам. Я знал — не запомнил, нет. Я не обладал абсолютной памятью, хотя за всю жизнь выучил наизусть тысячи сложных текстов, в том числе собственных. Сотни тысяч различных пиктограмм выучить — причем за то время, что книга была в моих руках, — не было никакой возможности, но всё же я знал расположение и форму каждой пиктограммы. Более того, я узнавал любую из них на любой странице, на любой строке — но только тогда, когда страницу открывал и касался бумаги пальцами.
Понимал ли смысл? Мне казалось, что начинал понимать. Мария была рядом, время от времени наши пальцы соприкасались, тогда я на мгновение терял суть, и приходилось возвращаться к предыдущей пиктограмме, чтобы восстановить ощущение начинавшегося понимания.
Я прижал книгу к груди, она была теплой, я боялся, что она станет горячей, а потом и вовсе воспламенится — тогда, когда станет черной, как смерть, и когда чернота поглотит пиктограммы — черные на черном.
Почему я до сих пор не показал книгу тому, кто мог ответить на мои главные вопросы? Почему я спрашивал о бумаге, цвете, шрифте — и ничего о структуре? Видимо, давало знать мое сугубо гуманитарное образование? Я думал о языке, смыслах, происхождении…
«Мария», — позвал я, и она коснулась ладонью, моей руки, давая понять: она здесь.
«Мария, — сказал я, — найди, пожалуйста, в телефонной книге номер профессора Марио Бунге2. Это физик, — объяснил я. — Один из лучших в Аргентине. Возможно, лучший. Мы с ним знакомы шапочно, но, полагаю, он меня помнит. Набери номер и передай мне трубку».
Разговор с Бунге оказался более простым, чем я ожидал. Мы говорили так, будто знакомы много лет. Я рассказал о книге и был краток, насколько это возможно. Сказал, что хочу показать профессору этот удивительный артефакт из моей Вавилонской библиотеки, могу приехать…
«Я приеду к вам, профессор Борхес, — почтительно перебил меня Бунге. — Знаю, где вы живете».
И он действительно приехал час спустя. Мария встретила его, привела ко мне. Профессор взял в руки книгу — представляю, какое впечатление она на него произвела.
«Вы допускаете, — осторожно сказал я, — что причиной появления книги могло стать скачкообразное увеличение информации? Напомню, книга неожиданно возникла на полке Вавилонской библиотеки между томами Плутарха».
«Причиной? — Бунге говорил медленно, обдумывая каждое слово, прежде чем произнести его вслух. — Скорее — поводом. Спусковым механизмом. Катализатором процесса. Дорогой Хорхе, вы поступили как библиотекарь, как гуманитарий, а не как физик… Нужно было сразу отдать книгу на экспертизу. На физическом факультете есть современная аппаратура, и достаточно небольшого фрагмента книги…»
Я возмутился. Подобное обращение с книгой представлялось мне кощунством. Должно быть, свои эмоции я не сумел скрыть.
«О том и речь, — сказал Бунге. — Для вас самое важное — книга как единица хранения, книга как культурное явление. А это — физическое тело определенной массы и свойств, которые нуждались в исследовании. Понимаете? Сначала — физика, сущность. Потом — оболочка, смысл».
«Смысл — всего лишь оболочка?» — изумился я.
«Смысл создается знаками, очень далекими от понимания. А знаки, имеющие смысл, написаны на бумаге, которая…»
Я молчал. Да, я библиотекарь, гуманитарий, книга для меня — единица хранения, всё так. Но неужели профессор Бунге, рафинированный интеллектуал, не понимает, что нанести хотя бы царапину — кощунство, о котором даже подумать нельзя, и вся физика с ее синхротронами, инфракрасной техникой, рентгеновскими аппаратами и магнитогидродинамическими… как они там называются… приборами, вся мощная физика ничего не может сказать там, где смысл и суть, и важность для человечества скрывается не в бумаге, не в структуре вещества, а в нанесенных на поверхность знаках? Их нужно было сохранить, исследовать, понять, вот почему я действовал так, как действовал.
Библиотекарь, да.
И что?
«Любой физик, — вздохнул Бунге, — увидев, как темнеет бумага, подумал бы прежде всего, что этот процесс, как всякий естественный распад, имеет экспоненциальный характер. В данном случае период полураспада составил несколько суток, и теперь только по этим очень неточным и косвенным числам возможно судить о динамике явления».
«Это книга Бога, — тихо произнесла Мария. — Она написана… была написана на языке Бога. Он дал нам книгу на время. Это мистический процесс».
«О, разумеется, мистический. Божественный. Высшие силы и всё такое. Проблема в том, чтобы выяснить, каким образом атомные свойства вещества книги могли… Да, это очень интересный вопрос. И его тоже, к сожалению, по вашей вине придется решать a posteriori, что, вы, надеюсь, понимаете, очень сильно усложняет… А может, и делает невозможным…»
«Это книга Бога», — упрямо повторила Мария.
«Вы католичка, — задумчиво сказал Бунге. — Могу представить, как церковь стала бы использовать книгу. Текст написан на современной бумаге. Явная подделка, это вам любой епископ скажет, не задумываясь. Подделки церковь не интересуют. Впрочем, церкви не интересны и подлинники, если они противоречат доктрине».
«Бог, — сказала Мария, — дал нам на время книгу, и мы не сумели понять смысл. Моисей сумел…»
«Бог говорил с Моисеем на арамейском». Я расслышал усмешку в голосе Бунге.
«Бог всегда говорит с людьми на своем языке! — воскликнула Мария. — Были люди, понимавшие язык Творца, — Моисей, Исайя, Даниил, древние пророки. Для других язык Бога — абракадабра. Значки. Пиктограммы».
Бунге слушал, не перебивал. Я не мог понять, как он отнесся к выпаду Марии. Впрочем… Ясно, как. Физический мир противостоит миру Божественному. Всегда противостоял.
«И вы, конечно, не подумали, что если книга действительно стала результатом скачкообразного увеличения информации в замкнутой системе, то происходить этот процесс мог не один раз. Здесь, внутри круга, который я нарисовал и который всё время расширяется, идет накопление информации, рост негэнтропии. Наконец радиус круга достигает критического значения, и старая информация, как вы утверждаете, начинает порождать новую. Возникает книга. По вашей гипотезе, это непрерывный процесс. Он похож на зарождение жизни из органического вещества. Зародившись, жизнь затем развивается независимо. Но возможен другой подход, — увлеченно продолжал Бунге. — При скачкообразном увеличении информации, как в нашем случае, явление правильнее описывать квантовыми законами. И тогда физическая система, обладающая некоторым количеством негэнтропии, упорядоченности — иными словами, содержащая растущее количество информации, — достигает критического значения, когда количество информации увеличивается на единицу, квант. Потом опять наступает долгий или короткий процесс накопления, аккумуляции. Понимаете? Судя по тому, что вы рассказали, Хорхе, процесс развивается именно по квантовому сценарию».
«Значит, вы согласны с тем, что книга стала результатом информационного скачка?»
«Нет, — отрезал Бунге. — Ваши рассуждения, возможно, имеют смысл, но книга — это не только информация, это еще материальный носитель. Знание о чём бы то ни было может возникнуть в голове самопроизвольно, интуитивно, как решение проблемы, над которой долго и, казалось бы, безнадежно думаешь. Озарение. Информация, возникшая из ничего, верно? Но книга сделана из бумаги, изготовленной, как вы сами выяснили, на современном комбинате, и клей вполне материальный, и краска… Они-то откуда взялись, если справедлив закон сохранения массы? Замечательная проблема, верно? Я полагаю — сугубо физическая. Явление книги я объяснил бы существованием множества почти одинаковых миров. Я не сторонник этой идеи, она нарушает принцип Оккама, а это основа науки».
Он замолчал, но это было ожидающее молчание, Бунге хотел сказать что-то еще, а потому молчал и я, ожидая продолжения.
«Вчера из Штатов пришло известие, что скончался автор теории множественных вселенных Хью Эверетт Третий. Человек, прошедший по множеству тропинок из вашего, Хорхе, рассказа „Сад расходящихся тропок“».
«Вот оно что! — воскликнул я. — Лабиринт символов. Незримый лабиринт времени».
«Вы помните, — почтительно произнес Бунге. — Конечно. Вы сами это написали».
«Он, — медленно проговорил я, — верил в бесчисленность временных рядов, в растущую головокружительную сеть расходящихся, сходящихся и параллельных времен. И эта канва времен, которые сближаются, ветвятся, перекрещиваются или век за веком так и не соприкасаются, заключает в себе все мыслимые возможности3».
«Именно. — Я знал, что, произнося это слово, Бунге кивнул. И продолжил: — Вселенная — некоторые называют ее Библиотекой — состоит из огромного, возможно, бесконечного числа шестигранных галерей».
«Библиотека, — подхватил я, — это шар, точный центр которого находится в одном из шестигранников, а поверхность — недосягаема. На каждой из стен каждого шестигранника находится пять полок, на каждой полке — 32 книги одного формата…»4. «В каждой книге, — добавил я, — 254 страницы, на каждой странице по 24 строки, на каждой строке 50 пиктограмм. Черного цвета, да».
«И все буквы разные», — прошептала Мария.
«Никто, — сказал я, будто не расслышав, — не знает, как правильно задать вопрос. А библиотекарь не знает, какую книгу снять с полки, чтобы прочитать в ней ответ. Обычно и вопрос возникает только тогда, когда ответ ясен. Но кто поймет тебя, если вопрос не был задан?»
«Воистину так», — сказал Бунге, и я услышал, как он поднялся.
«Дорогой Хорхе, — спросил он, — как вы собираетесь поступить с этой… с этим артефактом?»
«Верну на полку, где она стояла, когда Мария ее нашла».
«Не уверен, что это правильное решение. Но решать вам, Хорхе».
Я кивнул. Да, решать мне. Я услышал вздох Марии и понял, что она согласна со мной.
Когда Бунге вышел, я протянул руку, и Мария вложила в нее книгу. То, что было книгой еще вчера, а теперь стало ледяным на ощупь параллелепипедом. Холод космоса. Чернота. Я перелистал страницы. Пальцы свело от холода.
«Ничего?» — спросил я.
«Черное на черном», — прошептала Мария.
«Если смотреть глазами, — поправил я. — А если разумом, то все пиктограммы на месте. Книга Бога. Отнеси и поставь там, откуда взяла».
Мария взяла книгу у меня из рук и вышла. Из вещного мира в мир Библиотеки.
А я заснул.
Что ты сказала, Мария? Не можешь понять, где правда, а где вымысел? Где сон, а где реальность? Но это неразделимые понятия! Наше сознание отделяет одно от другого. Библиотека реальна, и на одной из ее полок стоит книга, написанная на языке, не существующем в природе. Книга реальна, и если ты позвонишь профессору Бунге, он не станет отрицать, что держал ее в руках. Книгу можно попытаться прочесть, но для этого необходимо найти ее на одной из полок Вавилонской библиотеки, между томами Плутарха, и только Мария знает, где искать.
Да, Мария, это очень странная история, но реальность вообще странная штука, она находится внутри нашего сознания и в то же время вне его.
Нет, Мария, не надо это записывать. Возможно, придет время, и я продиктую тебе рассказ. Он будет называться «Библиотекарь». Мой рассказ о себе. Но не обо мне. О тебе, Мария, и о тебе, Мария.
И ты узнаешь в себе себя.
А сейчас все-таки почитай мне из Плутарха.
Примечания
Мария — Мария Кодама, ученица, секретарь и впоследствии жена Хорхе Луиса Борхеса.
Хью Эверетт III скончался от сердечного приступа 19 июля 1982 года.
1 Адольфо Биой Касарес – аргентинский писатель, написавший, в частности, в соавторстве с Хорхе Луисом Борхесом цикл детективных рассказов «Шесть задач для дона Исидро Пароди».
2 Марио Бунге – знаменитый аргентинский физик-теоретик и философ науки. В конце 1950-х годов активно сотрудничал с Университетом Буэнос-Айреса.
3 Борхес Х. Л. Сад расходящихся тропок. Пер. с исп. Б. Дубина.
4 Борхес Х. Л. Вавилонская библиотека. Пер. с исп. В. Кулагиной-Ярцевой.
Загрузка...