Мы ненадолго отходим от хронологического порядка в публикации воспоминаний Михаила Михайлова из его будущей книги «Как я был ученым»1. Сейчас длинные январские каникулы, и самое время вспомнить, как отмечали Новый год и другие праздники в советское время труженики науки.
Не хочу сказать, что общественная деятельность состояла в основном из скучных обязаловок. Да, почти всё, что было связано с идеологией, навевало тоску. Работы Ленина, Маркса, Энгельса, цитирование речей генсеков — без всего этого не мыслилось существование советского человека, и с этим приходилось мириться.
Но многое зависело и от нас самих. А мы не скучали и вне работы. Институт гудел. Организовывали шахматные турниры, по пятницам танцевали на этаже, приглашали артистов, интересных лекторов, летом устраивали футбольные первенства, ходили в походы, снимали самодеятельные фильмы… Демонстрации для нас были прекрасным поводом провести время на свежем воздухе в дружеской компании. А уж чего только не придумывали к Новому году!
Следом за колесницей
В советское время у народа и у всех нас было три крупных праздника: Первомай, 7 Ноября и Новый год. Первые два считались политическими, с обязательными демонстрациями на Красной площади перед Мавзолеем. Новый год был, конечно, чисто семейным торжеством.
Демонстрациям в те времена придавалось большое значение, и к ним готовились загодя. Составлялись списки участников, утрясались маршруты движения колонн, места их объединений и т. д. Когда-то при царе Горохе наши демонстранты собирались у здания института и обычной толпой шли к Красной площади, где уже вливались в стройные ряды манифестантов. Однако к середине 1980-х годов ситуация, к сожалению, существенно изменилась. Теперь по замыслу городского партийного начальства мы — сотрудники института, представители советской науки — должны были не просто пройти перед руководителями страны, стоявшими на Мавзолее, но и продемонстрировать им крупные портреты наших лучших производственников.
Такие портреты, как ни крути, были тяжелой кладью, и для их доставки к цели в институтском КБ, специализировавшемся на разработке хроматографов, каждый раз проектировали и изготовляли колымагу на велосипедных или мотоциклетных колесах. На ней закреплялся портрет, и четыре человека — два спереди и два сзади — катили эту систему на Красную площадь.
Кандидатуры тех, чьи портреты будут украшать передвижное устройство, загодя выдвигали в лабораториях. На совместных заседаниях дирекции, партбюро и профкома избирали героя очередной демонстрации. Его фотографировали, и несколько дней колесница с многократно увеличенным ликом передовика красовалась во дворе института.
В день праздника народ следовал за колесницей по Ленинскому проспекту и затем по Большой Якиманке в центр. Мы были молоды (мне было тогда не больше сорока), жизнерадостны, слегка «принимали» по случаю очередной годовщины революции (помните у Жванецкого: «Чтобы нашими людьми руководить, надо с утра немного принять»), находились среди своих и чувствовали себя великолепно. Нет, демонстрации не были в тягость!
Но апофеоз веселья наступал, когда наша небольшая колонна встречалась на пересечении улиц с колонной завода «Красный Пролетарий». В отличие от нашей скромной колесницы, у пролетарцев таких устройств, только более мощных, было видимо-невидимо. На них сидели, лежали и стояли люди с гармошками, аккордеонами, трещотками, детскими свистульками — в общем, со всем, что могло производить звуки. На одном из них даже помещался рояль, призванный демонстрировать верхам на Мавзолее тягу «гегемона» к высокому искусству. Перед Красной площадью сиденье подле рояля занимал «аккомпаниатор». Облако счастья висело над представителями завода.
Приблизившись, вся эта мощная команда спрыгивала со своих средств передвижения и радостно бросалась к нам. Издали можно было подумать, что на нас накинулся подошедший десант батьки Махно. Но не-е-ет, это была настоящая смычка науки и производства. Дважды в год, в мае и ноябре — вынь да положь! — мы братались с заводчанами. Они быстро распихивали нас по своим тачанкам, после чего уже невозможно было понять, кто кого угощал и чем.
Ближе к Красной площади происходил митоз колонн, и тут для нас, представителей интеллектуальной части общества, наступал сложный период. Дело в том, что наши передвижные устройства на слабых колесах не всегда выдерживали движение по ребристой брусчатке площади, и были случаи, когда из них вываливались спицы. Тогда нам приходилось просто нести эту колымагу. В связи с этим помимо четверки «возниц» рядом с ней дежурили несколько рослых сотрудников, готовых в любой момент подхватить устройство с портретом и должным образом продемонстрировать нашего передовика руководителям партии и правительства.
По окончании демонстраций, счастливые от достойно выполненного долга, мы расходились по своим компаниям продолжать праздничные мероприятия.
Угощения для Деда Мороза
Незадолго до Нового года в институте комплектовали пять выездных команд, которые развозили по домам подарки детям сотрудников. В каждую входили Дед Мороз, Снегурочка и водитель. Дедами выбирали высоких, крепких мужичков, желательно с командирскими голосами. Сложнее обстояло дело со Снегурочками. Попробуйте отобрать на эту роль пять молодых красавиц, если в институте именно таковыми себя считают 125! Кто будет выбирать? Кто согласится на роль Париса?
Но общественная мысль не дремала. На одном из комсомольских собраний недели за две до праздника была устроена лотерея, которая позволила бездушному аппарату отобрать двадцать пять симпатичных особ для пяти бригад. При этом договаривались, что в каждой из пяти поездок Снегурочки будут меняться. Мы попросили профсоюзный комитет заказать транспорт, и ближе к Новому году всё закручивалось. Но и здесь были свои сложности. Дело в том, что в каждой семье с ребенком считали своим священным долгом как следует «угостить» Деда Мороза (к Снегурочкам относились снисходительнее) и серьезно обижались в случаях отказа. Естественно, что к пятой поездке за вечер Деды заметно сдавали. Конечно, всё зависело от крепости их организмов. В ряде случаев Дедов поддерживали водители, а отдуваться приходилось Снегурочкам.
К нам в преддверии Нового года однажды тоже приехала такая бригада. Дед Мороз, на которого во все глаза смотрели сынок и дочурка, к сожалению, никак не мог сфокусировать свой взгляд именно на них.
— Ой, какой Дедушка Мороз, — запричитал я, помогая ему и поддерживая его под руку.
— Он привез подарки детям. Сейчас Снегурочка их вручит.
Я посмотрел на Снегурочку. Но на сей раз она составляла единое целое с Дедом Морозом и вытянула вперед пустые ладони.
— Вот какие Дедушка Мороз и Снегурочка! Они хотят, чтобы дети прочли им стихотворения. Ну-ка, сынок, что ты расскажешь гостям?
Сын, к счастью, затянул бесконечного «Дядю Стёпу», которого он знал наизусть.
— Где мешок с подарками? — шепнул я Снегурочке, не отходя от Деда Мороза.
— В машине внизу, — уверенно ответила она. Жена, прислушившаяся к разговору, кинулась за подарками.
Все были при деле. Дед Мороз опирался на меня, покачивая головой и пытаясь зафиксировать взгляд на чем-нибудь не зыбком. Семилетний сын декламировал «Дядю Стёпу», Снегурочка нашла себе занятие и с умилением рассматривала трехлетнюю дочь, а та испуганно таращилась на меня, подозревая, что ей тоже придется выдать что-нибудь типа «Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик».
В это время хлопнула входная дверь, и Снегурочка, сохранившая рудименты трезвости, сообразила, что принесли мешок с подарками, и вышла к жене в прихожую.
Дальнейшее полностью соответствовало новогодней традиции. Снегурочка извлекла из сказочного мешка игрушечный автомобильчик для сына и плюшевую фигурку для дочери. Дочка сообразила, что ей ничего не нужно будет из себя выдавливать, и задушила Снегурочку в объятьях.
Забыл упомянуть, что Дед Мороз был сотрудником моей группы, поэтому я придерживал его с особой бережностью.
Переобувающиеся старички
Я всегда свято поддерживал эти новогодние поездки, хотя дирекция института относилась к ним без особого почтения: они, конечно, отвлекали от дел довольно много молодежи. Мне приходилось каждый раз уговаривать директора пойти навстречу молодой поросли. Ситуацию спасали не только мои уговоры, но и наличие в штате института симпатичной дочурки директора, у которой был пятилетний сынок.
Все эти хлопоты неизменно приводили меня к воспоминаниям о собственном непростом послевоенном детстве. Родители были вынуждены трубить по две смены и брать ночные дежурства, чтобы поставить перед Новым годом елку, украсить ее игрушками и гирляндами огоньков, закупить загодя снедь, пригласить гостей, достать новые пластинки для патефона…
Снегурочки на наших праздниках, к сожалению, не было, но Дед Мороз присутствовал всегда. Его роль исполнял либо сосед по квартире рентгенолог Борис Максимович, либо молодой весельчак, патологоанатом Женя, которого никогда не называли по отчеству, — он жил в бывшей комнате для прислуги этажом выше. Дедморозовские костюмы у них, конечно, всегда были одинаковые, а вот ботинки год от года различались. Ботинки вместо валенок долго были предметом моего детского беспокойства, и я спрашивал у мамы, точно ли это Деды Морозы.
— Да, — уверенно отвечала она, — только это современные, приличные, переобувающиеся старички, понимающие, что нечего тащить снег и дорожную грязь в квартиры.
Мамочка для меня была главным авторитетом.
Мальчик со спичками
В просторной комнате, которую занимало наше небольшое семейство, были очень высокие потолки и два больших окна с широкими подоконниками. В окнах стояли двойные деревянные рамы, между которыми клали вату — не помню уж для чего. На левом подоконнике мама разрешила мне разместить всякие мои причиндалы. Там стояли баночки и бутылочки, в которых я, будучи первоклассником или второклассником, пытался получать торф и нефть, помещая листья и стебельки растений в воду и разные жидкости на свету и в темноте.
Но моей истинной страстью были спички. Обычные серные спички, которые в то время производил завод «Гигант». Я доставал их всевозможными путями: покупал за копейки, подбирал остатки на кухне или дома: у нас, как и у всех, в комнате была небольшая кирпичная печь. Оставаясь в одиночестве, я экспериментировал, пытаясь, например, зажечь спичку не трением по покрытию на спичечной коробке, а от каких-нибудь предметов (был памятен ошеломивший меня случай, когда солдат зажег спичку, потерев ее о подошву сапога).
Вторым и самым любимым испытанием спички было чиркнуть ею по коричневой поверхности спичечной коробки и бросить, наблюдая, загорится она в полете или нет. Загорались они часто, но, взлетев, сразу гасли. Однако изредка они разгорались, уже упав. Это я считал высшим классом.
И вот однажды в зимние каникулы я спокойно занимался любимым делом. 1950-е, начало января. В доме, как всегда, стояла наряженная красавица ель. Крест, на который она опиралась, был полностью закрыт ватой (у медиков она была в избытке), а над ватой возвышалась довольно крупная фигура Деда Мороза. Я включил огоньки на елке… Красота! Родители были на работе.
Несколько спичек, которые я, чиркнув, бросил в сторону елки, вообще не зажглись. Я подошел поближе и, уже не размышляя, почти машинально стал чиркать спички и кидать их в сторону елки. Одна из них вдруг вспыхнула, попав на вату… Я растерялся и несколько секунд ошарашенно смотрел на то, как она занималась. Загорелся и Дед Мороз. Но он был, видимо, покрыт каким-то составом неравномерно, потому что активно горела верхняя часть, а полы шубы и подставку огонь еще не охватил.
Я наконец очнулся, бросился к Деду Морозу, схватил его снизу и кинулся к правому окну. Быстро открыл форточку и попытался выкинуть его на улицу. Но в этот момент мне обожгло пальцы, и горящий старичок упал между рам на высокий слой ваты. Она тут же загорелась. В комнате, таким образом, полыхало уже в двух местах. Тут я, правда, сообразил, что даже если рамы займутся, это будет не сразу, а с горящей елкой что-то надо было делать уже сейчас. Я схватил большую подушку с ближайшей кровати и начал лихорадочно лупить ею по языкам пламени. Елка завалилась, и мне сразу стало видно всё «поле боя» — горящая вата и занимающиеся ветви внизу. Я остервенело бабахал подушкой по вате и одиночным огонькам. Удивительно, но подушка выдержала все удары и не лопнула, не загорелась, а елка, падая, не коснулась больше ничего такого, что могло бы тоже вспыхнуть. Через несколько секунд всё было кончено. В комнате было мутновато от дыма, но это ничто по сравнению с чувством победы…
Я отдышался и, схватив кувшин с водой, бросился к окну. Между рамами мирно догорал Дедушка Мороз. Вата тоже вся выгорела. Нижняя часть ближней рамы пыталась заняться, но как-то вяло, «без огонька». Стекла внизу потрескались, но и с трещинами продолжали нести службу, не осыпались. Я встал на подоконник и попробовал залить водой нижние внутренние части рам. С трех попыток мне это удалось. Пожар был потушен. Мною лично! Невозможно описать чувство торжества, с которым я примчался в поликлинику, дождался, когда от отца выйдет очередной пациент, прошмыгнул в кабинет и гордо сказал: «Папа, у нас в комнате был пожар. Но я его потушил!»
Папочка повесил на дверь кабинета табличку «Технический перерыв полчаса», и мы пошли обозревать следы моего героизма.
1 www.trv-science.ru/tag/kak-ya-byl-uchenym/
Загрузка...