Лучше быть собакой в эпоху спокойствия,
чем человеком в эпоху хаоса.
Китайская пословица
Судя по нашему институту1, первая половина 1980-х была золотым периодом для академической науки. Мы спокойно работали. Институт сотрудничал с целой сетью прикладных организаций, которые испытывали наши продукты. Кое-что успешно внедрялось. Институт оснащался современными приборами, да и наше собственное СКБ выпускало неплохие хроматографы, пользовавшиеся спросом и вне института. Остепененные сотрудники получали достойные зарплаты. Существовала даже шутка про защищавших кандидатскую диссертацию: «Двадцать минут позора — и обеспеченная старость». И в этой шутке была доля правды: в те времена на пенсии можно было без шика, но безбедно здравствовать. А главное, мы спокойно смотрели в будущее, соглашаясь со словами песни того времени: «Завтра будет лучше, чем вчера».
В подшефном совхозе
Во главе нашего райкома партии, как правило, стояли люди, в недавнем прошлом связанные с наукой. Иногда даже остепененные, как Ф. Ф. В партии, как и в комсомоле, у меня с ними были прекрасные отношения, тем более что часть того аппарата плавно перетекла в этот. С ними можно было посоветоваться по кадровым вопросам, попросить поддержки в заявке на расширение площадей, связаться с парткомами министерств в случаях затруднений с проектами, договорами и прочим.
Но существовала «священная корова», касаться которой они категорически отказывались и сваливали все заботы на исполкомы советов разных уровней. Речь идет о помощи овощным базам, колхозам и совхозам. Уверен, что большинство читателей просто не поймет, о чем я веду речь, поэтому объясню.
Время от времени я получал разнарядки по отправке научных сотрудников на громадные районные овощные базы. Работа там была разнообразной, но основная суть ее заключалась в отделении еще годных овощей от гнилых. Мы были вынуждены посылать туда людей десятками. Сотрудники с высшим образованием, часто кандидаты, а то и доктора наук — клянусь! — под присмотром местного персонала часами перебирали овощи. С позиций сегодняшнего дня это кажется дикостью, но это было!
Еще большей нелепицей была работа ученых непосредственно «в полях» — на прополке или уборке овощей, чаще всего картофеля. Институт отправлял в подшефный совхоз до сотни сотрудников. Они садились на грядки и часами освобождали их от сорняков. Или шли за картофелекопателем, собирали за ним клубни и складывали их в мешки.
Совхоз располагался в ста километрах от Москвы. Мы жили там неделю, а то и две, ютились в местном клубе, спали там же, кто где пристроился. Часто лил дождь, но мы всё равно должны были работать, а потом промокшие возвращались в клуб… Ужасно вспоминать всё это. И готовили мы сами — из продуктов, которые выдавал совхоз. Кашеварить соглашался кто-то из женщин — для них это была хорошая, если не единственная возможность уйти на время с поля. А после работы, конечно, наступало время костров, гитар, песен, легкого флирта, и это хоть как-то скрашивало обстановку, которая была привычной и совсем не казалась нам тогда безобразием. Помощь сельскому хозяйству была святой обязанностью большинства сотрудников института. Я сам по молодости, да и по общественному долгу почти каждый год разделял со всеми эту участь. Уклониться от разнарядки удавалось лишь под честное слово, что поедешь в следующий раз.
В эту систему были вовлечены все организации, все учреждения. Однажды мы с Ф. Ф. собирались куда-то вместе поехать и встретились у входа в райком партии. Я обратил внимание, что рядом в небольшой автобус грузилась странная группка людей в поношенных одеждах, с рюкзачками, кульками, авоськами и гитарой.
— Что это за публика? — спросил я.
— Наши ребята из аппарата в совхоз едут, — ответил он.
Теплица во дворе
И вот однажды нас, секретарей партбюро и парткомов научных организаций Москвы, собрали в горкоме партии, и щеголеватый инструктор ЦК КПСС лет сорока кратенько донес до нас то, что мы уже хорошо знали: наше сельское хозяйство переживает очередные трудности. Затем он призвал нас крепко подумать о том, как наука могла бы в кратчайшие сроки сельскому хозяйству помочь. От вопросов он уклонился, сославшись на недостаток времени, но подчеркнул, что руководство надеется, что мы сможем внести в деятельность селян «культуру производства» и «освежить ее мощными струями современных технологий». То, что перед нами выступал представитель ЦК, придавало делу императивный характер.
Мне было ясно, что если мы ничего не придумаем, от нас просто потребуют посылать больше людей «на картошку». Но чем мог помочь институт?.. Надо было что-то срочно придумать, дабы «отмотаться» от этой обязаловки.
В результате мощного мозгового штурма выход был найден. Было решено воздвигнуть теплицу во дворе института и выращивать там картофель, огурцы и помидоры. Но не просто выращивать — а изучать, начиная с зародышевого состояния, то, как влияют на их рост подкормки, опыление и другие виды воздействия веществами, которые будут создавать наши лаборатории. Предполагалось, что мы сможем нащупать факторы, которые поспособствуют резкому росту урожайности.
На следующий же день я попросил начальника СКБ хроматографии набросать чертеж такой теплицы и изготовить ее маленький макет. Тогда же я послал депешу о нашем предложении в районный комитет партии, откуда она с дополнением о руководящей роли секретарей райкома в принятии этого решения перекочевала в горком, а уже дальше — на самый верх, в святая святых. После этого наш институт, оказавшийся в первых рядах прогресса и нашедший способ обогатить новыми технологиями целый ряд отраслей, включая сельское хозяйство, несколько раз приводили в пример другим на форумах разного уровня. И я понял, что у нас есть несколько лет относительно спокойной жизни — до снятия первых урожаев в теплице…
Что такое харизма
А за стенами родного института начиналось турбулентное движение. Один за другим присоединились к большинству три руководителя государства, обеспечивших его, в общем, спокойное развитие. Новое же руководство назвало неторопливое движение вперед застоем и объявило ПЕРЕСТРОЙКУ. Я лично отнесся к новому лозунгу хладнокровно, поскольку привык к тому, что мы обитаем в стране, управляемой всевозможными быстро или медленно затухающими кампаниями. На моем веку были и период культа и его развенчание, и оттепель, и химизация, и объединение обкомов партии, и их разъединение, и организация совнархозов, и их упразднение, и задача засеять кукурузой всю страну, включая север, и отказ от этой идеи. Много чего было.
Но с середины 1980-х годов «перестройка» заполонила собой всё: казалось, все грезили только ею и стремились к решительной смене всего, что напоминало о прошлом. Пресса и телевидение ударили во все колокола. Слово «перестройка» входило в дома с утренними газетами, ТВ-передачами и нехотя уползало с экранов глубоко за полночь. «Перестройку» решили также подпереть «ускорением» и «гласностью».
Для начала решили устранить всех, долго занимавших начальственные посты и сомневавшихся в целесообразности резких изменений. Во главе горкома партии тогда стоял Спокойный Начальник (С. Н.), невозмутимый и порядочный мужчина, создавший в московской организации атмосферу некоторой безмятежности. Все знали, что он не будет хватать звезд с неба. Не то что не сможет, просто не захочет. А вот на смену ему привели персонажа, который не то что звезду схватил, а весь небосвод сотряс и звездопад устроил…
На одном из пленумов МГК вместо отправленного в отставку С. Н. руководителем московской организации предложили избрать бывшего секретаря одного из уральских обкомов партии. Подавляющее большинство членов горкома ничего не знало об этом человеке и никогда его не видело, но мнению верхов у нас на родине не принято было не доверять. Представил его на пленуме красивый, видный секретарь ЦК (С. Ц.) лет пятидесяти. Новичок, высокий и представительный мужчина чуть постарше, оказался ему под стать. Но вот что меня не то что удивило, а прямо-таки потрясло. Я тогда не очень понимал смысл недавно вошедшего в обиход слова «харизма», вернее, умом-то понимал, но никогда не ощущал ее в ком бы то ни было. Да, испытывал глубокое уважение, симпатии к кому-то, но это вполне описывалось обычными определениями. Теперь же, глядя на С. Ц., я осознавал, что он, по-видимому, умный, приятный в общении, симпатичный мужчина, представитель элиты. А вот от его визави, предполагаемого нового секретаря МГК, назовем его Большим Начальником (Б. Н.), исходили какие-то мощные флюиды, которые ощущали не только я, но и все в зале! Было что-то завораживающее в том, как просто он держал себя, улыбался, оглядывал зал. Хотелось верить этому человеку, быть с ним вместе, в его команде… Тогда-то я и понял по-настоящему, что такое харизма. Это ощущение превалировало и на следующем пленуме МГК, где обсуждались какие-то мелкие вопросы, и новый руководитель появился всего пару раз с краткими комментариями.
Энергичный Б. Н. оказался одним из самых активных адептов нового движения и от всех требовал «перестраиваться» в ускоренном режиме с непременным включением элементов гласности. После того как он несколько раз при стечении прессы отпускал закрепленный за ним автомобиль, садился в троллейбус и проезжал на нем несколько остановок до горкома партии, общаясь с восхищенными старушками, Б. Н. стал кумиром населения. По сообщениям прессы, он также инкогнито посещал торговые точки, дивился вместе с окружающими высоким ценам, затем раскрывал свое имя и должность и давал понять, что со временем всё устаканит. Не скрою, я тоже надеялся на позитивные перемены в стране.
«Не опошлять перестройку!»
В нашем институте, как это тогда было принято, выходила стенная газета «За передовую науку». Вывешивали ее раз в месяц между первым и вторым этажами. В ней размещали воспоминания ветеранов, впечатления сотрудников от зарубежных поездок, объявления о новых приборах, сведения о прошедших и намечаемых конкурсах и т. д. Однажды, спускаясь по лестнице, я обратил внимание на высокую стройную фигуру, разглядывавшую газету. Подойдя ближе, я оценил отлично сидящий темно-синий костюм и почувствовал запах хорошего парфюма. Газету разглядывал первый секретарь московского городского комитета партии Б. Н.! Мы поздоровались.
— Вот, знакомлюсь с вашим печатным органом. А вы?..
— А я секретарь партбюро института Михаил Михайлович Михайлов.
— Приятно познакомиться, Михаил Михайлович, меня вы, наверное, узнали. Недавно на планерке называли ваш институт в качестве передового, и я решил заехать, набраться опыта. Что же это, товарищ секретарь, у вас в газете одни воспоминания, славословия друг другу и ни слова критики?
— Так ведь у нас же передовой институт, товарищ Б. Н., в котором нет недостатков, — сказал я. Мой визави, ожидавший, что я начну объясняться и извиняться, на секунду замешкался, но потом рассмеялся и погрозил мне пальцем:
— Ох, натравлю на вас наших идеологов. Они вам покажут, что такое стенная печать.
Я предложил ему пройти в директорский кабинет.
— А зачем нам в директорский кабинет? Пошли, посмотрим помещение партийного бюро.
Там Б. Н. предложил пригласить для разговора членов партбюро. Пока они собирались, я очень кратко рассказал об институтской парторганизации. Наконец все собрались.
— Дорогие партийцы, — обратился к нам Б. Н. — Мне вчера подготовили справочку о вашем учреждении. Действительно, замечательный институт. Краснознаменный, директор — Герой Соцтруда, есть госпремии за внедрения…
В общем, Б. Н. довольно долго нас хвалил, а потом перешел к очевидным недостаткам, которые были ему видны невооруженным глазом и казались нам мелочами, хотя за ними стояли, по его мнению, крупные проблемы. В стенной газете он не обнаружил ни одной статьи, связанной с проблемами перестройки. Совершенно отсутствовала наглядная агитация. Не было портретов руководства страны, но главное у людей перед глазами не было портретов передовиков института. На кого было равняться сотрудникам? Где герои, которые стоят во главе перестройки и ведут сотрудников в будущее, в завтра?
Тут я вдруг неожиданно прыснул. В тишине все посмотрели на меня.
— Что смешного? — недоуменно спросил Б. Н.
Что мне было делать? Дать понять, что это случайность, и выставить себя полным идиотом? Я решил объяснить причину смеха и рассказал литературную байку.
— Молодой автор принес рукопись редактору. В ней он описал, как привел к себе Наташу, они кое-чем позанимались, и он проводил ее домой. Редактору рассказ понравился, но он посоветовал автору усилить его за счет производственного фона. Молодой писатель принес следующий вариант, который завершался словами: «А за стеной комсомольцы куют железо».
— Другое дело, — сказал редактор. — Но знаешь, всё равно слабовато по нынешним требованиям. Нет устремленности в будущее, в завтра.
Через неделю у редактора был дополненный рассказ.: «Я встретил Наташу в парке и привел к себе. Мы почитали вечернюю газету и кое-чем позанимались. Наташа была дивно хороша. А за стеной комсомольцы ковали железо. Тут один из них предложил: „Ну его на хрен, завтра докуём!“»
— Другое дело, — повеселел редактор и подписал в печать.
Все посмотрели на Б. Н., ожидая его реакции. Он усмехнулся и помотал головой:
— Ну и секретарь у вас, пальца в рот не клади. Но, — он придал лицу сердитое выражение и вновь погрозил мне пальцем, — не опошлять перестройку, понимаешь-ты-нет!
— А кстати, — вдруг спохватился он, — где ваш директор? Он что, не член партбюро?
— Он беспартийный. Пригласить его? — спросил я.
— Беспартийный? — удивился Б. Н. — А он что, без приглашения не придет на встречу с первым секретарем горкома партии?
— Не придет, — ответил я.
— А он знает, что я здесь?
— Конечно, знает!
Тут Б. Н. скорчил одну из своих так впоследствии знаменитых гримас:
— Наука — особь статья!
Дальше он заметил макет теплицы и взял его в руки. Узнав, что начальник СКБ находится здесь, он задал ему какие-то строительные вопросы, и они затеяли разговор на своем птичьем языке.
…В непосредственном общении Б. Н. был, конечно, очень хорош, все были очарованы им и понесли вести о замечательном руководителе по всему институту, родне и знакомым.
Кульбиты и перевороты
К сожалению, развенчание кумира, столь досадное для меня, наступило быстро. Подоспел пленум горкома, на котором с отчетом о перестроечной деятельности должны были выступить председатель городского комитета профсоюзов и руководитель строительного комплекса города.
Оба — продукты одной системы — выступили вполне традиционно применительно к сферам их деятельности. Но профсоюзный деятель проявил изворотливость в подаче своего нехитрого материала и в свою тоскливую профсоюзную информацию включил словеса «в результате перестройки», «в ходе перестройки», «перестроив систему» и т. д.
Строитель по фамилии Пискарёв — очень толковый работник — оказался попроще. Он вполне информативно рассказал о ходе жилищного и производственного строительства в Москве, остановился на проблемах отрасли, заверил присутствовавших, что потенциал развития есть и будет реализован, но ни разу не упомянул необходимость каких-либо кульбитов, переворотов и перестройки в строительном деле.
Комментировать доклады вызвались многие. Сказав скороговоркой пару слов о том, что перестройка в профсоюзных рядах, несомненно, набирала силу, выступавшие гневно обличали задержавшегося с ней товарища Пискарёва. Одна из секретарей горкома — женщина, которую я знал и уважал по предыдущей работе у нас в районе, — с трибуны истерически восклицала: «Больно, больно сердцу, но с большевистской прямотой скажу: не перестраивается товарищ Пискарёв!» Другие ораторы были не менее эмоциональны в осуждении строителя, а некоторые даже высказывали мысль о срочной необходимости замены таких кадров, сознательно тормозящих перестройку. Я посмотрел на Б. Н., который сидел на сцене за столом президиума, в надежде, что он прекратит эту фантасмагорию. Но с удивлением увидел, что он счастлив! Каждое последующее обличение «товарища Пискарёва» он встречал улыбкой, одобрительными жестами, поднятием кулаков…
Волна «перестройки, гласности и ускорения» захлестнула все общественные мероприятия — собрания, слеты, форумы и т. д. Ораторов, которые осмеливались говорить обычные здравые вещи и призывали, например, просто исправлять очевидные недостатки, захлопывали. Все хотели «остренького» — критики прошлого и мгновенного улучшения ситуации в целом.
И вот представьте гипотетическую ситуацию. Нормальный, неплохо работающий научный коллектив. Появляюсь я, заведующий лабораторией, и внушаю сотрудникам:
— Так, как прежде, работать нельзя! Мы обязаны перестроиться, потому что на самом верху призывают (цитирую): «Перестройка должна происходить на каждом рабочем месте, в каждом трудовом коллективе…»
Как вы думаете, в каком направлении двинутся мозги научных сотрудников!? А теперь распространите это на весь институт… То-то же.
В ожидании героев
Ко второй половине 1980-х народ истосковался по героическим личностям, которыми можно было бы гордиться, верить в них, прославлять и надеяться на связанные с ними перемены. Прошло сорок лет после Великой Отечественной войны с ее выдающимися маршалами, почти четверть века — со дня оглушительного полета Гагарина… Конечно, людям предлагали в качестве выдающихся личностей крупных ученых, замечательных комбайнеров, успешных свекловодов, искусных слесарей, предприимчивых председателей колхозов и совхозов, их портреты печатали в газетах, носили на демонстрациях — но это было слабовато… Именно в этот период и появился харизматичный Б. Н. Народная молва в отсутствии реальных политических титанов моментально вознесла его в ранг спасителей державы.
…Я как-то помог одной нашей сотруднице поместить в специализированную лечебницу ее мужа с серьезной болезнью почек, требовавшей диализа и редких медикаментов. Она пришла меня поблагодарить, и мы зацепились языками. И эта простая женщина, типичная представительница народа, мне сказала:
— Вот Б. Н. придет к власти — и у нас всё наладится. Он весь этот чиновничий аппарат разгонит, отсоединит, наконец, все эти республики, которые нас обирают, и наведет порядок во всём. Но его, видите, как зажимают!
Я не пытался ей перечить, так как понимал, что переубедить народную молву невозможно. У меня самого была сумятица в голове. С одной стороны, был памятен первый пленум МГК, когда я увидел Б. Н. и почувствовал на себе его харизму. Приятно было вспомнить и общение с ним в институте. Но в то же время не выходил из головы пленум, на котором он аплодировал оголтелым и несправедливым поношениям в адрес «товарища Пискарёва», в общем, вполне добросовестного работника, который был на своем месте. Доносились также слухи о кадровой чехарде, которую он устроил с руководителями райкомов партии…
* * *
Я решил посоветоваться с ребятами из отдела науки ЦК КПСС. Ничего путного кроме того, что я уже знал, они мне не сообщили и посоветовали не высовываться, держать язык за зубами, а ушки на макушке.
Александр Серафимович, которого я навестил, будучи в университете, был невесел и рассказал о недавнем совещании в ЦК, связанном с оборонной тематикой. На нем выступали директора предприятий, досадуя на то, что вал критики и болтовни под видом гласности разъедает принцип единоначалия на производстве, понижает уровень ответственности рабочих, ухудшает связи со смежниками. Один из них сравнил ситуацию с положением пилота, который поднялся в небо без полетного задания, не понимая, куда приземлится.
— Если бы ты знал, как на него окрысился Верховный: «Если вы не понимаете современного положения, вам нечего делать в кресле директора завода!» Это было сказано в адрес одного из выдающихся создателей «Бурана»! К сожалению, не сомневаюсь, что с ним расстанутся.
— Кстати, давно хотел спросить, что это за дурь вы придумали с теплицей во дворе института?
Я засмеялся и напомнил ему притчу о Ходже Насреддине, ишаке, падишахе и времени жизни.
— Я так и подумал, — кивнул он.
1 Предыдущие тексты можно найти по ссылке: www.trv-science.ru/tag/mihail-mihajlov
Загрузка...