— И в заключение я хочу от имени наших телезрителей поблагодарить замечательных гостей студии за вдохновляющие объяснения. Даже я понял, какой потрясающе интересной будет встреча с инопланетянами, когда они прилетят на Землю, получив наш радиосигнал! Я непременно приглашу их в мою студию, чтобы они рассказали нашим зрителям о жизни на далеком Альтаире. Дорогие друзья, готовьте вопросы к инопланетным гостям, я уже предвкушаю, какой будет фурор! А сейчас скажу еще раз спасибо нашим сегодняшним гостям. Желаю им творческих успехов! До новых встреч в этой студии! С вами был и всегда буду я, Торстен Боуман!
Когда погасли софиты, гости поднялись из кресел, и один сказал другому:
— Надеюсь, зрители поняли хотя бы половину того, что мы с вами им пытались втолковать.
— Во всяком случае, — отозвался второй, — ведущий сделал максимум возможного, чтобы всё запутать.
— Господа! — воскликнул Боуман, подойдя и протянув гостям обе руки. — Вы были великолепны! Рад, что пригласил именно вас. Никто не мог бы рассказать об иных цивилизациях лучше и популярнее. Надеюсь, вы еще раз придете ко мне в студию. Или будем дожидаться, когда пришельцы действительно прилетят?
Он расхохотался и, возможно, хотел продолжить, но его отвлек режиссер программы.
— Торстен, ты четыре раза перепутал текст!
— Я? — возмутился Боуман. — Твой текст не лез ни в какие ворота!
Гости, переглянувшись, поспешили из студии, и на их уход никто не обратил внимания.
— Каждый раз после таких передач я чувствую, что не сказал и половины того, что собирался.
— Вы не так уж часто появляетесь на экранах, — заметил второй. — И это жаль. Вы хорошо объяснили сущность формулы Дрейка.
— Боуман не дал мне закончить ни одной фразы!
— Работа у него такая!
Они переступили через несколько кабелей, обошли группу что-то обсуждавших операторов и вышли в коридор.
— Господа! — догнал их гример. — Пойдемте, я смою грим!
* * *
— У меня в горле пересохло, — сказал первый. — С удовольствием сейчас выпил бы.
— Спустимся в бар, — предложил второй. — Кстати, я хотел задать вам пару вопросов.
— А я хотел поговорить — не так, как в студии, а серьезно — о вашей книге.
— Отлично.
* * *
В баре было тихо, играла спокойная музыка, что-то не совсем классическое, но близко к тому. Беззвучно работали на разных программах три телевизора, и человек десять у стойки потягивали через трубочки коктейли разного цвета.
— Странно, — сказал первый. — Не бар, а богадельня какая-то.
— Что будете пить, господа? — спросил пожилой бармен, когда оба взгромоздились на высокие табуреты.
— Виски с содовой, — попросил первый.
— Какое у вас пиво? — спросил второй.
— Простите, — бармен флегматично оглядел обоих. — У нас нет спиртного. Есть безалкогольные коктейли. Рекомендую «Златовласку», бодрящий коктейль из…
— Нет спиртного? — удивился первый. — Впервые вижу в Нью-Йорке…
— У нас — нет, — твердо сказал бармен. — Спуститесь этажом ниже, в «Касабланке» найдете всё, что…
— Спасибо, — перебил второй. — Нам здесь нравится. Давайте ваш фирменный коктейль. «Златовласка», говорите? Наверняка что-то вкусное.
— Хм… — сказал первый, но спорить не стал. Здесь действительно было хорошо. Необычно, но как место для беседы то что надо.
— «Златовласка» хорошо идет с апельсиновыми корочками, — заметил бармен.
— Давайте, — сказали они дуэтом. Забрали коктейли и пересели за столик подальше от музыкального автомата. Бармен принес на тарелочках сушеные апельсины.
На вкус коктейли оказались очень приятными, а корочки — свежими и в меру сладкими.
— В Нью-Йорке, — заметил второй, — можно найти выпивку на любой вкус. Каждый раз, когда сюда приезжаю, сталкиваюсь с чем-то, чего никогда не пробовал и о чем даже не подозревал.
— Карл, — осушив тремя глотками половину стакана, сказал первый, — если бы вы жили в Нью-Йорке, вас могло удивить разве что появление на Бродвее средь бела дня Годзилы или на худой конец пришельца с Альфы Центавра.
И добавил:
— Скажите, Карл, вы действительно верите, что с помощью радиосигнализации можно установить контакты с другими цивилизациями?
Карл пил коктейль мелкими глотками, жевал апельсиновые корочки и не торопился отвечать на вопрос.
— Дорогой Айзек, — сказал он наконец, — в отличие от вас, я предпочитаю реальность фантастике и намерен делать всё, что смогу, сегодня, а не ждать, пока кто-нибудь опровергнет Эйнштейна и придумает, как изогнуть пространство.
— Но роман вы написали сугубо фантастический.
— Что там такого уж фантастического? — запальчиво воскликнул Карл. — Сигнал из системы Веги? Содержание сигнала? То, что сигнал отраженный? То, что его удается расшифровать? То, что это оказывается программой? То, что построена Машина? Если это фантастика, то настолько близкая к реальности, что лет через десять роман будут продавать как реалистический.
— Нет, — покачал головой Айзек. — В этом как раз ничего нового. Всё это было еще двадцать лет назад у Хойла в «Черном облаке» и «Андромеде». Вполне разумные вещи. Готов согласиться, что с точки зрения современной науки ваш роман реалистичен.
— Тогда что же…
— Фантастикой я считаю то, что происходит на Земле. Кодекс мира. Объединенное человечество. Все страны увлечены созданием Машины. Международный экипаж.
— Но для достижения цели…
— Конечно! Всё это должно быть. Но это — абсолютная фантастика. Я прочитал «Контакт» дважды. Я поверил в существование Машины. Поверил Элли. Но в объединенное человечество, извините, поверить не могу. Чтобы планы ваших героев могли осуществиться, нужна принципиально иная организация жизни всего человечества.
— Вы не верите, что ради преодоления внешней угрозы люди не способны будут объединить усилия?
— Нет, — коротко отозвался Айзек.
— Мотивируйте, — так же коротко потребовал Карл.
Минуту Айзек раздумывал, потягивая коктейль.
— Я знаю, — сказал он, — какой пример вы сейчас приведете. Антигитлеровская коалиция. Черчилль ненавидел Сталина, но во время войны был с ним на одной стороне.
— Хороший пример, — одобрил Карл.
— Да, — согласился Айзек, — но временный. Холодная война началась сразу после победы. Все подобные союзы временные. Чем заканчивается ваш роман, Карл? Кодекс «Машиндо» овладевает массами. Человечество объединяется. Вы сами верите в такой исход? Не на короткое время, а надолго? Судя по событиям романа — навсегда.
Карл придвинул стакан, повертел в руке, будто надеялся, что есть там еще немного жидкости, поставил на стол.
— Я говорю не о том, что вы описали в «Контакте», — тихо произнес Айзек, — а о том, что вы думаете на самом деле.
— Вы хотите обсудить роман или мои политические взгляды? — поинтересовался Карл.
— А это разные категории? — усмехнулся Айзек и продолжил: — Я назвал ваш роман фантастическим именно в политическом смысле. Люди способны объединяться на короткое время. И чем больше людей и стран нужно объединить для достижения общей цели, тем меньший срок такое объединение держится, не распадаясь. Чтобы человечество оставалось объединенным очень долго, нужна постоянная внешняя угроза. Более того — нарастающая, потому что стремление человечества к распаду на страны, партии, сообщества, национальности, религии невозможно победить, если внешняя угроза не растет быстрее, чем человечество распадается.
— Вы пессимист, Айзек, — с удивлением заметил Карл.
— Реалист, — отрезал Айзек. — И потому, если вы заметили, в моих романах политический строй, если говорить о человечестве в целом, — империя. Абсолютная власть. Да-да, — с раздражением продолжил Айзек в ответ на отрицательный жест Карла, — я вовсе не сторонник империй, тем более галактических. Но я реалист. Советский Союз — демократия, по-вашему?
— Соединенные Штаты… — начал Карл, но Айзек его перебил:
— Конечно! Уверен, наша демократия просуществует еще много лет. Может, двести или триста. А потом…
— А потом? — с любопытством переспросил Карл. — Вы не верите в нашу демократию?
— Верю, — Айзек пожал плечами. — Вы верите в Бога, Карл?
— Нет. Но вы не ответили.
— Ответил, — грустно сказал Айзек. — Демократия — наш Бог. Демократия — явление временное. Демократия — низкоэнтропийное состояние общества. Четкое распределение обязанностей. Система сдержек и противовесов. Но что происходит в замкнутых системах с низкой энтропией? Вы прекрасно знаете.
Карл покачал головой.
— У меня такое ощущение, — сказал он, — что вы играете сейчас в какую-то игру, смысла которой я не понимаю. Вы противоречите себе практически в каждом слове. Начнем с того, что Штаты — не замкнутая система.
— Конечно. Но Штаты — ведущая демократия в мире. Упорядоченная система. Продуманная. Низкая энтропия. Да, система открытая. Но в подавляющем числе государств на Земле такой демократии нет. И нас окружают страны с более высокой энтропией. С большей степенью хаоса. Что в конечном счете происходит с низкоэнтропийной системой, если она взаимодействует с системами, где энтропия высока?
— Вы сторонник абсолютизма! «Академия» — галактическая империя, единовластие. «Конец Вечности» — аналогично: абсолютная власть Вечных, о которой люди, живущие во Времени, даже не подозревают. Ваши роботы — там тоже абсолютная власть, которую вы возложили на Мультивак.
Айзек слушал, улыбаясь.
— Закажем еще по коктейлю? — спросил он. — Вижу, вы стали понимать, к чему я клоню. Но только в начале пути.
— Какого пути, Айзек?
— Давайте закажем по коктейлю, и я вам скажу, о чем давно думаю. Когда читал ваш замечательный «Контакт»…
— Насколько я понял, роман вам не понравился!
— Напротив! Отличный роман, Карл. Но он только подтвердил мои мысли.
— Какие?
— Хочу выпить, — уклонился от ответа Айзек. — Жаль, что здесь не подают спиртное.
— Может, спустимся в «Касабланку»? — предложил Карл.
— Не хочется, — отказался Айзек. — Здесь красиво, не шумно, музыка тихая, не навязчивая.
— Вы опять противоречите сами себе, — усмехнулся Карл. — Хотите выпить, но не хотите ради этого спуститься этажом ниже.
— Человек — вообще существо противоречивое, Карл. В этом наш основной недостаток и наше основное достоинство.
— И опять противоречие, — хмыкнул Карл.
— Так я закажу коктейль? Какой заказать вам?
— На ваше усмотрение.
Айзек поднялся и пошел к стойке. Карл задумчиво смотрел вслед. Почему Айзек «прицепился» к политической части романа, которая интересовала Карла гораздо меньше, чем научная? Да, человечество разобщено, и пройдут десятки, если не сотни лет, пока в мире станет меньше войн, больше взаимопонимания. Да, всё это необходимо и труднодостижимо, но, если реально будет получен сигнал от внеземной цивилизации, внешняя угроза или хотя бы ее вероятность заставит человечество гораздо быстрее пройти путь объединения. Ему хотелось в это верить.
И, конечно, Айзек ошибался, полагая, что будущее человечества, освоившего пространство Галактики — это Империя. При таких расстояниях? При том, что империи даже на Земле доживают свой век? Конечно, будущее — за демократиями.
Карл поднялся, чтобы помочь Айзеку переставить высокие стаканы с коктейлями с подноса на стол. И две тарелки с орешками.
— Я подумал, что орешки будут кстати, — сказал Айзек.
— И не ошиблись, — кивнул Карл.
Он любил щелкать орешки, работая. Почему-то — он давно хотел понять причину, но всегда оставлял эти раздумья на потом — когда он щелкал орешки, мозг будто переключался на более высокую скорость.
— Представляю, о чем вы думали, пока я ходил за коктейлями, — с улыбкой сказал Айзек. — Почему я заговорил на тему, которая меньше всего вас интересовала? Вас вдохновила идея контакта — процесс, а не конечный результат. Конечного результата в романе нет. А процесс расшифровки, создание Машины, путешествие, фантастические встречи Элли с ее умершими родственниками — всё это рассказано с таким мастерством, что понятно — именно на эту тему вы много размышляли и, более того, готовы эту идею отстаивать. И да — эта часть романа ближе всего к реализму.
Карл с удовольствием щелкал орешки и потягивал коктейль через трубочку.
— Скажите честно, — Айзек взял горсть орешков и кидал их в рот по одному, будто забрасывал мячи в баскетбольную корзину, — вы серьезно подумали, что я пытаюсь убедить вас, будто империя — именно то, о чем следует мечтать человечеству, вышедшему в дальний космос?
— Вы доказывали это вполне убедительно, — сухо проговорил Карл.
— Надеюсь, у меня это получилось, — рассмеялся Айзек.
Он стал серьезен.
— Карл, единоначалие и империю гораздо проще описать, чем демократическое общество в пределах огромной Галактики. А читателю проще в это поверить.
— То есть… — Карл был если не ошарашен последними словами Айзека, то очень удивлен. — Вы водили читателя за нос?
— С большим удовольствием, — весело сказал Айзек. — Особенно в «Конце Вечности». Вечные — очень серьезные люди. Слишком серьезные для такой важной работы.
— А на самом деле…
— Я вам скажу, что действительно думаю о контактах с инопланетным разумом. Что думаю о формуле Дрейка, о миллионах цивилизаций в Галактике, о будущих контактах и галактической судьбе человечества. Роман об этом я никогда не буду писать, потому что читателю такой роман не понравится. А вам скажу — потому что уверен: вам это тоже не понравится. Настолько, что вы не станете о нашем разговоре рассказывать, и тем самым избавите меня от такой просьбы.
— Вы меня поражаете, Айзек, — сказал Карл. — Ваши парадоксы…
— Парадоксы — двигатель науки. Парадоксы и противоречия.
Карл отпил коктейль, с удивлением посмотрел на бокал и перевел взгляд на Айзека. Тот улыбнулся:
— Очередной парадокс, Карл? Вы ожидали тот же вкус, что в первом коктейле, получили совсем другой, и, вижу, вам понравилось.
— Да, — согласился Карл. — Очень вкусно. Как это называется, и что здесь намешано?
— «Утренняя роса в Йеллоустонском национальном парке».
— О Господи! В самом деле?
— Посмотрите в меню. А сколько чего там намешано… Не уверен, что знает сам бармен.
— Быть такого не может! — воскликнул Карл. — Он же смешивает коктейль.
— Да. Бутылки с ингредиентами стоят у него за спиной. Он, не оборачиваясь, протягивает назад руку, берет первую попавшуюся бутылку и…
— Ну… — протянул Карл. — Ему и смотреть не надо, он эти коктейли смешивает сотни раз в день.
— Тысячи, Карл. Это очень популярный бар в телецентре. И бармен уверил меня, что действительно выбирает бутылки случайным образом. Чисто по-научному: методом тыка.
— Потрясающе, — пробормотал Карл, сделав большой глоток и закатив глаза от удовольствия. — Возьму у него рецепт.
— Не даст. Не потому, что это секрет заведения. Он действительно не знает. Каждый коктейль из этой серии — уникален. Попробуйте мой.
— Нет, спасибо, — отказался Карл. — Не хочу перебивать вкус. И жду вашего рассказа.
— Вряд ли то, что я скажу, можно назвать рассказом, — задумчиво произнес Айзек. — Размышления по поводу вашей книги. Наука, фантастика, логика и безумство. Такой вот коктейль.
— Наливайте! — воскликнул Карл.
Айзек молчал, прислушиваясь к тихой музыке из динамиков. На стене над барной стойкой висел телевизор, показывавший без звука старую комедию, которую Айзек когда-то видел, но не помнил названия. Звук и не был нужен, поступки персонажей угадывались, и говорили они, скорее всего, о чем-то банальном и предсказуемом. Но с музыкой их действия не сочетались, и возникал странный эффект отчуждения.
— Тринадцать лет назад, — медленно заговорил Айзек, глядя на фигурки актеров, — я написал роман, который вы, надеюсь, читали.
— Тринадцать лет? — переспросил Карл, пытаясь вспомнить. — Это семьдесят второй год. Значит…
— «Сами боги», — подсказал Айзек.
— Читал, конечно.
— В то время, — продолжал Айзек, — я думал, что пишу, как две разумные цивилизации — одна в нашей вселенной, другая в параллельной — нашли способ помочь друг другу. Разум в другой вселенной мог погибнуть, потому что его звезда теряла энергию.
— Вы там крепко прошлись по нашей научной бюрократии, — заметил Карл.
Айзек отмахнулся.
— Многие решили, что моя цель в том и состояла. Мне и самому казалось…
— Нет? — удивился Карл.
— Да, — пожал плечами Айзек. — Тогда я и сам так думал. Но когда роман вышел, я вдруг… То есть не вдруг, конечно, мысль зрела в подсознании раньше, но всплыла именно вдруг. Так вот, я подумал, что контакты между цивилизациями могут оказаться вовсе не такими, какими мы их представляем. Сигнал, расшифровка, ответный сигнал. Обмен сообщениями. Полезная — или бесполезная — информация. Сотрудничество или война. Даже если разумы принципиально различны. Или — тем более, если различны принципиально.
— Естественный ход событий, — кивнул Кларк.
— Нет. Я подумал тогда, что совершенно неправильно понимал собственную идею, главную в романе.
Карл вопросительно посмотрел на Айзека, но тот не торопился с объяснением. Хотел, чтобы Карл догадался сам?
— Извините, Карл, — сказал Айзек, — мне еще в самом начале программы ОZМА казалось, что вы ищете, как говорится, под фонарем.
— Естественно, — буркнул Карл. — Об этом много писали, пишут и ставят нам в вину. Да, под фонарем. Ищем сигнал в самой сильной полосе молекулярного водорода. Почему? Там же больше всего шума. Но, учитывая, как нас финансировали…
— Нет, — отрезал Айзек, — я вообще не о том. В моем романе, вижу, вы обратили внимание на препятствия, которые громоздили глупцы перед моим героем. Против глупости сами боги бороться бессильны. Да, но роман совсем о другом, и я сам понял это поздно, когда ничего нельзя было исправить. Главная идея была в выживании разума. Последний член в формуле Дрейка. Помните?
— Конечно. Время жизни технологической цивилизации.
Айзек кивнул.
— И Дрейк, и другие исследователи, и вы тоже, Карл, оценивали эту величину, исходя из сугубо локальных соображений, независимо от величин других членов уравнения. Оценки делают, изучая нашу собственную эволюцию.
— Естественно. Других примеров у нас пока нет.
— И будут ли?
— Уверен, да!
— Скорее: хотелось бы. Чтобы определить ожидаемое время жизни, нужно иметь статистику. Хотя бы сотню погибших разумов с известным сроком существования.
— Но вы же понимаете, Айзек…
— Конечно, понимаю, Карл! Прекрасно понимаю проблему. Я лишь стараюсь ее решить. А для этого нужен другой взгляд. Вы, как и многие, зациклились на одной идее. И в «Контакте» вы эту идею довели до логического предела. А я в семьдесят втором понял, что подход должен был другим!
— Каким, Айзек?
Карл решил спокойно, не вступая в дискуссию, дослушать Айзека. За годы, посвященные программам SETI и ОZМА, он выслушал сотни советов, десятки разнообразных предложений, а уж сколько самых оригинальных, по мнению авторов, идей было высказано… Тысячи! Но радиотелескоп в Аресибо сканирует небо, любой странный сигнал изучается, и ничего лучшего пока нет. Впрочем, и результата — тоже. Пока.
— Вселенная бесконечно разнообразнее, чем мы себе представляем, — высказал Айзек мысль, показавшуюся Карлу вполне банальной.
От Айзека не укрылась легкая гримаса на лице Карла.
— Один разум не в состоянии понять и объяснить Вселенную, — невозмутимо продолжил Айзек. — Есть в науке проблемы, в которых не может разобраться один ученый, будь он даже Эйнштейном. Нужно, чтобы на проблему набросилось несколько человек с очень разными стилями мышления. Так и здесь. Чтобы разобраться во Вселенной, нужна система разумов — ни в коем случае не человекоподобных. Нужно сотрудничество с разумами, созданными природой по иным принципам, не человеческим. Как, например, существа из параллельной вселенной в моем романе. Я поместил своих разумных в другую вселенную, и это было ошибкой. Наша Вселенная достаточно разнообразна в своих проявлениях, чтобы в ней возникли формы жизни, ничего общего не имеющие с человечеством.
— Айзек, — начал было Карл, но пожал плечами и замолчал.
— Контакты с человекоподобным разумом бесперспективны, — увлеченно продолжал Айзек. — А контакты с негуманоидами невозможны, пока каждая сторона не поймет, что контакт — это не любопытство, не желание пообщаться или повоевать. Нет, контакт происходит, когда становится жестокой необходимостью, иначе — общее загнивание и вероятная гибель. В моем романе я шел к этой идее, но… не дошел. Додумался позже. Так вот. Считайте эту идею фантастической, безумной — но спросите себя: достаточно ли она безумна, чтобы стать истиной. Реальностью, а не фантастикой.
— Какая, чёрт возьми, мысль? — не сдержался Карл.
Айзек его не слышал.
— Когда обе цивилизации, такие разные, что, казалось бы, между ними вообще нет ничего общего, убедятся, что контакт необходим для выживания в жестокой Вселенной, контакт должен получиться легко. Я хочу сказать: для этого не понадобятся ни телескопы, ни звездолеты, ни космические языки. Что такое идеальная машина? Это отсутствие машины! Машины нет, но функции ее исполняются. Что такое идеальный контакт? Когда взаимопонимание происходит без каких бы то ни было приспособлений. Нужно только обоюдное желание, понимание жесткой необходимости контакта для общего выживания. Понимаете?
— Нет, — буркнул Карл и отодвинул свой бокал на край стола. Боже, как жуткая бурда — этот коктейль!
— С нашей точки зрения, — Айзек начал стучать по столу пальцами, — иной разум должен выглядеть естественным образованием. Более того, давно объясненным! Потому что лишь часть принципов, которые мы называем законами природы, нам доступна. А мы… ЕМУ мы тоже представляемся чем-то естественным и неразумным. Он может, например, в упор не воспринимать законы нашей биологии. Распознать логически иной разум невозможно. Искать во Вселенной результаты его деятельности бессмысленно. До тех пор, пока контакт не окажется жизненно необходим нам обоим, и тогда…
Айзек неожиданно замолчал, будто его речь прервала некая мысль.
Молчал и Карл, пытаясь встретить блуждающий взгляд Айзека.
— Иной разум… — пробормотал Айзек. — Принципиально иной… К этому подошел Хойл в «Черном облаке». Подошел, да. И прошел мимо. Сколько лет астрономы наблюдают темные круглые туманности — глобулы. Всем было ясно: это центры звездообразования. А если это и есть ЕГО тела? Не одно, а множество. Система. Все глобулы в Галактике — единый распределенный разум. А переменные звезды в шаровых скоплениях? Вроде тоже вполне понятно. Но что, если это ОН выводит звезды из равновесия, заставляет пульсировать и питается энергией пульсаций?
— Ну, знаете, Айзек, у любой фантастики…
— А поля тяжести! Может, первичны именно они в пространстве-времени — по тем законам природы, которые ими управляют. И если поле тяжести очень сильное, оно становится живым и разумным. Например, поле тяжести разумно в окрестности черной дыры. Хотя… Можно, наверно, сказать так: поле тяжести, став разумным, создает себе ядро мозга — черную дыру. Впрочем, это надо еще обдумать. Но всё это не противоречит уравнениям Эйнштейна!
— Айзек, вы серьезно?
— Вам судить, Карл! Послушайте! В чем, собственно, моя идея, и здесь я совершенно серьезен. Контакты между космическими разумами происходят лишь тогда, когда становятся жизненно необходимы для выживания. Причем… Да. Не две стороны вступают в контакт, а система разумов. Принципиально разных. Пока такая система не достроена и не превратилась в надсистему, контактов нет и быть не может. Надсистема — в том числе надсистема разумов — эмерджентна, понимаете? Надсистема обладает свойствами — в том числе физическими — каких не было у системы.
И вот почему нынешние ваши попытки найти цивилизации, желающие контакта, обречены на неудачу. Человечество даже системой еще не стало. Люди разобщены, человечество — не единый организм, системы — человечества — еще нет и, вероятно, долго не будет. Если будет когда-нибудь. И переход к надсистеме пока невозможен. Послушайте, Карл. Я и сам писал, что контактов нет, потому что человечество еще не готово к тому, чтобы нас приняли в свою команду другие, более высокоразвитые цивилизации. Додумайте эту мысль, оставленную на половине дороги. Мы еще не представляем собой единую систему.
Какова сегодняшняя научная парадигма? Сначала контакт, а потом — изменения человечества в результате контакта. Должно быть наоборот: изменения сначала, переход нашей цивилизации в надсистему, возникновение нового качества. И потом — контакт как естественное свойство надсистемы.
Помните шкалу Кардашёва? Вот что я вам скажу, Карл: цивилизация третьего типа — это не овладение энергией целой галактики, а система, состоящая из подсистем — цивилизаций второго типа. А цивилизации второго типа — система, также состоящая из подсистем — цивилизаций первого типа. Мы, люди, даже до цивилизации первого типа еще не добрались — множество стран, множество людей, как молекулы газа.
В систему могут входить самые разные цивилизации. Более того: необходимо наличие всех возможных цивилизаций, чтобы возникла надсистема — система более высокого порядка. Каждая цивилизация в системе познает мир по-разному. Никакие поиски разума ни в каком диапазоне не приведут к успеху, пока цивилизация первого типа — а мы даже этого уровня не достигли — не перейдет в надсистему.
— В науке должна измениться парадигма, — жестко произнес Айзек, будто поставил точку.
И одним глотком допил коктейль.
Карл смотрел на Айзека изумленным взглядом.
— Вы хотите сказать, — выделяя каждое слово, произнес он, — что, если человечество станет единым целым…
— Системой! — провозгласил Айзек.
— …Тогда мы получим сигнал от…
— Тогда нам не нужно будет искать сигнал! Контакт произойдет так, как мы сейчас и подозревать не можем! Мы еще не открыли такие законы природы. Такие возможности. Или вы серьезно считаете, что все законы Вселенной уже открыты?
— Нет, я так не думаю. Но… Пока не открыты законы природы, о которых вы говорите, что мы должны делать? Сложить руки и ждать, пока…
— Я вовсе не о том! Вы не поняли? Конечно, ищите сигналы, развивайте проекты SETI и ОZМА. Но… Будьте готовы к тому, что искусственных сигналов не будет. Пока мы, человечество, не станем единой системой, качественно новым природным организмом, — контактов не будет. А когда станем — о да! Перед нами откроется мир, о котором мы пока не подозреваем. И разум, который, по нашим нынешним представлениям, разумом не является. Разумное поле тяжести? Разумные глобулы? Понятия не имею!
— Разумные галактики? — с иронией произнес Карл.
— Бесполезно, — пробормотал Айзек. И добавил: — Порой я сам себя не понимаю. Будто стал частью еще не существующей системы. Что-то внутри меня… подсознательное… уже знает то, чего разум принять пока не готов. Извините, Карл, я…
— Какие извинения! — воскликнул Карл. И добавил: — Понимаю, почему вы не стали писать об этом.
— И не стану, — кивнул Айзек. — Убеждать коллег-ученых, что мы ничего еще не понимаем во Вселенной? Против глупости сами боги…
Он посмотрел на пустой стакан, стоявший на краю стола.
— Коктейль вам не понравился, — констатировал Айзек.
— Нет, — сказал Карл.
— Но вы его допили.
— Да, — кивнул Карл. И добавил: — Идти нужно до конца. А потом… Чтобы увидеть горизонт, нужно подняться на вершину горы.
Азимов поднялся.
— Последний член в формуле Дрейка, — сказал он. — Полагаю, на самом деле он равен возрасту Вселенной.
Поднялся и Саган.
— Тогда, — сказал он задумчиво, — смысл теряют все остальные члены этой прекрасной формулы.
Поднял пустой стакан и добавил:
— Спасибо. Это был лучший отзыв на мою книгу. Жаль, что я его не опубликую.
Павел Амнуэль
Загрузка...