Числа и только числа. Рассказ Павла Амнуэля

Утро не задалось. Он проспал — впервые за многие годы, — а Маргарет его не разбудила. Не было у нее такой привычки. Брат всегда вставал в семь, в половине восьмого спускался к завтраку, после которого, поблагодарив сестру, отправлялся в Тринити-колледж. Пешком, естественно — в любую погоду.

В восемь Марго заглянула в столовую (сама она завтракала позже, проводив Годфри на работу) и забеспокоилась, но в это время Харди вошел, на ходу повязывая галстук.

— Проспал, извини, — сказал он.

Она молча посмотрела на брата — вопрос читался в ее глазах.

— Приснился кошмар, — объяснил Харди, придвигая тарелку с остывшей кашей. — Представляешь, будто иду по краю пропасти, теряю равновесие, но продолжаю идти, и вдруг нога соскальзывает… Я в ужасе проснулся, а потом долго не мог заснуть. К чему бы это?

— Если бы ты прочитал работу доктора Фрейда… — начала Маргарет, придвигая брату чашку кофе.

— О, только не Фрейда! — воскликнул Харди. — Не понимаю, почему все от него в восторге.

Маргарет предпочла промолчать. Она слишком хорошо знала Годфри, чтобы спорить с ним с утра.

— Кофе остыл, — мрачно сказал Харди и поднялся.

— Налью новый? — Маргарет протянула руку к кофейнику.

— Спасибо, дорогая, я и так опаздываю.

Поцеловал сестру в щеку, торопливо вышел в прихожую и надел пальто.

— Зонтик, — напомнила Маргарет.

— Да, спасибо, — Харди вышел на улицу и почти сразу скрылся в тумане.

* * *

Утро определенно не задалось. В холле колледжа его перехватил декан и сварливо заметил, что не получил сводный отчет от студентов третьего курса. Вообще-то профессор Харди отчет проверил еще вчера, но секретарше декана передать не успел, полагая сделать это утром.

— Прошу прощения, сэр. — Харди не стал препираться. — Через десять минут отчет будет у вас на столе.

Он поднялся на второй этаж. По коридору прохаживался, заложив по привычке руки за спину, профессор Рамануджан, молодой гений, с которым Харди опубликовал несколько прекрасных работ. Индиец обычно появлялся после обеда, типичная сова, и они плодотворно дискутировали до вечера. В послеполуденные часы им никто не мешал, и они перебрасывались новыми идеями, как теннисисты мячиками на корте.

— Доброе утро, профессор, — приветливо улыбнулся Рамануджан.

Он увидел недовольство на лице Харди и быстро продолжил:

— Время неурочное, понимаю, но дело, с которым я пришел, не терпит отлагательств.

— Вот как? — удивился Харди. Распорядок дня летел к чертям, но он понимал, что Рамануджан не стал бы нарушать обыденный ход событий без важной причины.

В кабинете каждый устроился на привычном месте. Харди — за письменным столом, Рамануджан — в кресле напротив. Оба могли видеть доску — в любой момент подойти и записать пришедшую в голову мысль. Мысль обычно выражалась в формуле, уравнении, доказательстве, теореме: во всём, что относилось к самому главному в жизни обоих — к математике.

Рамануджан не стал отнимать у Харди ни одной лишней минуты.

— Профессор, — сказал он, — я вынужден вернуться на родину. Ближайший пароход отплывает из Дувра в Каир послезавтра. Из Каира пароход отвезет меня в Бомбей.

И пока ошеломленный Харди, нахмурившись, осмысливал неожиданные слова Рамануджана, тот продолжил:

— К сожалению я не могу назвать причину моего столь неожиданного отъезда, но к моей работе в Кембридже и нашим совместным исследованиям она не имеет ни малейшего отношения. Это сугубо семейное дело.

— Что-то произошло? — спросил Харди после продолжительного молчания, во время которого мужчины обменялись не словами, но взглядами и мыслями. Взгляд Харди выражал недоумение, разочарование, упрек, а думал профессор о том, что, похоже, уходит в прошлое самая радостная страница его жизни, неожиданно открывшаяся четыре года назад и так же неожиданно сейчас закрывающаяся.

Взгляд Рамануджана не выражал ничего, а о мыслях догадаться было невозможно.

— Да, — коротко ответил Рамануджан.

Семейное дело. Насколько мог понять Харди из не очень частых рассказов Рамануджана, у него была прекрасная семья. Отец работал бухгалтером в небольшой процветающей фирме. Мать, глубоко религиозная, происходила из семьи брахманов и единственного сына воспитывала в строгих кастовых традициях. Когда четыре года назад юноша по приглашению Харди приехал в Кембридж, профессор, естественно, изучил всё, что было написано о тамилах — родители Рамануджана были тамилами — в Британской энциклопедии. На более глубокое ознакомление у него не было ни времени, ни особенного желания. Важно не наговорить очевидных глупостей, и в разговорах с Рамануджаном, не касавшихся математики, профессор был предельно осторожен. Рамануджан, по мнению Харди, не сильно проникся духом индуизма. К религии родителей он относился скорее индифферентно — во всяком случае, так казалось Харди с первых минут личного знакомства (а до того был год интенсивной переписки). Но он мог и ошибаться — Рамануджан был человеком скрытным, и профессор мог не догадываться, что происходило в душе его ученика.

Единственное, в чем Харди был уверен: им предстояли многие годы совместной работы. На родину, в Индию, профессор, член Английского королевского общества, доктор математики никогда не вернется, поскольку в Кембридже его ожидала блестящая карьера, первые ступени которой индиец прошел легко и непринужденно.

И вот — нате вам.

Нет, день определенно не задался.

— Вы уже приобрели билет? — этот вопрос имел не больше смысла, чем первый.

— Да, — кивнул Рамануджан. — Вчера в агентстве Кука.

Разумеется, где ж еще.

Неожиданно оказалось, что им больше нечего сказать друг другу. То есть на самом деле сказать они могли очень многое, но для этого потребовались бы не минуты, не часы, даже не дни — недели и месяцы, потому что остались недописанными три статьи о числовых последовательностях нового типа, они только на прошлой неделе начали обсуждать новую проблему.

Кто-то должен был первым нарушить молчание. Харди не находил слов, а Рамануджан — мыслей. Индиец понимал, что нужно объясниться. Вчера вечером он подготовил прощальное слово, но сегодня утром решил, что слова бессильны, а передавать мысли он не умел, хотя слышал от матери, что брахманы обладали и такой способностью вдобавок к многим другим. Сколько он себя помнил, он думал не словами, а числами, числовыми рядами, мог читать числа как самую интересную приключенческую книгу. Если бы Харди мог понять, Рамануджан расписал бы историю своей жизни мелом на доске в виде числового ряда, нанизывая числа, каждое из которых соответствовало бы определенному событию. В семь лет он упал и сломал ногу. В двенадцать заболел. У него была оспа, и все думали, что он не выживет. Он и сам так думал — и смирился. Но однажды ему приснились числа — одно за другим, большие и малые, красные, зеленые и странных цветов, каких он никогда не видел в реальности. Он смотрел на числа во сне, впитывал их жизненную силу, понимал, что числа лечат, и они его вылечили. Утром он проснулся — температура за ночь упала, и теперь он знал, что выживет.

Выжил, но оспины на лице остались. Для всех это были просто оспины, напоминание о прошедшей болезни, а для него — рецепт излечения, понятный только ему. Об этом своем знании он не сказал даже матери. Отцу не сказал тоже — будучи бухгалтером, тот имел дело с числами, но так и не понял их истинного значения. Числа имели множество смыслов — бухгалтерский был самым простым, даже примитивным.

— Буду надеяться, что вы вернетесь, — сказал Харди, так и не найдя нужные слова, — а сейчас договоримся, как на расстоянии продолжать работу. Полагаю, мы оба в этом заинтересованы.

— Почта, — коротко отозвался Рамануджан.

— Да, конечно, — сдерживая раздражение, сказал Харди. — Месяц туда, месяц обратно.

Другого варианта, впрочем, всё равно не существовало. Если не говорить о фантастических. Пока — фантастических. Может, когда-нибудь наладят телефонную связь между континентами, и разговор не будет стоить бешеных денег. Может, удастся передавать работы по беспроволочному телеграфу — радио. Всё может быть, люди и не на такое способны. Но не сейчас.

Рамануджан прервал молчание словами:

— Конечно, мы найдем способ продолжить работу. Но сейчас я хотел бы рассказать о своей идее, которая… — он запнулся. — Это странная идея, но мне пришла в голову давно, когда я читал вашу работу о генах…

— Математические свойства бесконечно больших генетических систем, — кивнул Харди.

— Да. Закон Харди — Роджерса. Но подумал я о другом.

— О чем же? — с интересом спросил Харди.

Он ощущал душевную раздвоенность. Он принял уже тот факт, что, по сути, теряет лучшего своего сотрудника. Харди привык воспринимать Рамануджана как важную часть себя. Не признавался публично, да и себе нечасто, что без Рамануджана не смог бы сделать работы, ставшие общепризнанными.

В глубине души — вот странно — Харди поддерживал решение Рамануджана, потому что — опять же, в глубине души — понимал: останься Рамануджан в Кембридже, Харди станет — уже становится — придатком к таланту ученика. Еще несколько лет — и не Рамануджан будет сотрудником Харди, а Харди — сотрудником Рамануджана, и это неизбежно. Возможно — даже наверняка — их совместные исследования станут интереснее, важнее, но Харди как ученый потеряет что-то, присущее ему лично.

Он не думал об этом, но мысль всё время теплилась в подсознании, и сейчас он осознал противоречие так же ясно, как видел солнечный луч из окна, пересекший комнату и улегшийся на пол как раз на середине, в точности между столом, за которым сидел Харди, и креслом, в котором устроился Рамануджан.

— Я всегда хотел связать числа с тем, что — или кто — эти числа создает.

Неужели Рамануджан говорит о богах?

Харди кивнул и сложил руки на груди.

Рамануджан некоторое время сидел молча, рассматривая, как в луче солнечного света прыгают пылинки, создавая хаос внутри порядка.

— Я всегда любил числа, — сказал он. Наверно, долго раздумывал над первой фразой и, как часто случается, выбрал банальность. — Считал птиц в небе, облака, деревья. Число птиц постоянно менялось, а я помнил, сколько их было минуту назад — три или десять. И пытался найти последовательности. То есть это потом — сильно потом — я понял, что искал последовательности, а тогда, года в три-четыре, делал всё неосознанно. Просто считал, а что-то внутри меня, даже не в сознании, а гораздо глубже — пыталось создать некую гармонию. И были еще числа, которые возникали будто сами по себе. Не потому, что я мысленно что-то считал, а… просто так. Вдруг перед глазами появлялось число, я его видел, оно имело цвет. Бывали числа желтые, оранжевые, зеленые… И однажды — мне было уже лет восемь — я понял, что числа всё время увеличиваются. Я стал обращать внимание, когда возникало число, и убедился, что — да, следующее всегда больше предыдущего.

Рамануджан перевел дух, увидел, что Харди внимательно слушает, и продолжил:

— Первые такие числа были трехзначными, а когда я отметил, что они увеличиваются, дошли уже до миллиона.

— И сейчас… тоже? — подал голос Харди, не скрывая изумления. Ни о чем подобном он не слышал. Никогда раньше Рамануджан даже намеком не давал понять об этой своей особенности.

Рамануджан молча кивнул.

— Все числа? — уточнил Харди.

— Нет, — покачал головой Рамануджан. —Только числа из увеличивающегося числового ряда. Они появляются не так уж часто. Бывает — раза два в день. Или пять. Очень редко — десятка два в день.

— Случайная последовательность?

— Долгое время я так и думал. Но однажды… Я ехал из Бомбея в Каир, чтобы там пересесть на пароход до Лондона. Я ехал к вам, профессор. Тогда и обратил внимание. В день отплытия я сильно волновался. Родители провожали меня, давали наставления. Я плохо слушал, но в тот день видел много чисел разных цветов. Среди них одно число — ярко-красное, будто вспышка, и я его запомнил. Но тогда это число не сказало мне ничего. Число — и всё. Потом я приехал сюда, в Кембридж, и моя жизнь приобрела новый смысл. Вы прекрасно меня приняли, профессор, и я очень ценю…

Харди что-то пробормотал, Рамануджан не расслышал и не стал переспрашивать.

— Числа я продолжал видеть, но мы ведь и занимались теорией чисел. Числа и их последовательности стали обыденностью моей работы. Обычные числа, но часто я видел и цветные. Честно говоря, на какое-то время перестал обращать на них внимание, они вроде затерялись среди множества чисел, с которыми мы работали.

Рамануджан посмотрел на Харди с сомнением — видимо, решал, имеет ли смысл продолжать.

Харди едва заметно кивнул.

— Однажды я прочитал вашу статью о популяционной генетике. Вы знаете какую — статья восьмого года о бесконечной равномерной последовательности генов и о том, что в такой системе не могут происходить мутации. Конечно, об этой статье я знал и раньше, но мы были так заняты своими исследованиями, что у меня не оставалось времени для изучения чего-то, к нашей работе не относившегося.

Но и тогда я еще не связал закон Харди — Вайнберга с моими числами. Да и с чего бы? Но однажды… Вы, конечно, помните день, когда меня приняли в члены Королевского общества. Важнейший день моей жизни. И в тот момент, когда вы, профессор, вручали мне сертификат, я увидел ослепительное ярко-красное число. В тот момент я ни о каких числах, конечно, не думал — только о важности момента. О том, кем я был и кем теперь стал. Может, вы тогда обратили внимание, но скорее всего — нет. Я споткнулся и едва не упал, когда вы протянули мне документ.

— Не помню…

— Конечно. Я поблагодарил вас и всех присутствовавших и сел на свое место. Число исчезло, но я его запомнил, и мне показалось в числе что-то знакомое. Что-то, с чем я уже имел дело. И не один раз. В ту ночь я долго не мог заснуть, и всё наконец в моей голове встало на свои места. Возникла идея. Вы же знаете, профессор, как обычно приходят странные, но правильные идеи. Они рождаются будто из ничего. Интуиция. Инсайт. Прозрение. Вдруг начинаешь понимать то, что еще минуту назад казалось непонятным.

— О да, — улыбнулся Харди. Подобные счастливые моменты он очень любил. И помнил. Такое не забывается. Десять лет назад он понял, как решить задачу, которая, казалось, совсем не связана с математикой. Недавно открытые гены, о которых много говорили коллеги-биологи. Гены, безусловно, влияли на наследственность, но механизм воздействия оставался непонятным. Как могла помочь математика? Чистая математика, как он любил. Он придумал. Собственно, это было самое простое. Нужно взять бесконечно большое число одинаковых генов. Нужно ввести ограничение: в генах не происходят никакие мутации. Нужно ограничить… Он ограничил всё! И даже в такой, самой простой модели получил результат, из которого можно было сделать выводы, причем именно биологические, что ему тогда особенно понравилось. Он написал формулу. Простой квадратный трехчлен. Но оказалось, что именно по этой формуле можно рассчитать число так называемых аллелей — и проверить, как расчет соответствует реальности.

Он был несколько смущен. Ощущал себя немного — лишь немного! — изменником. Изменил чистой математике ради практической науки. Один раз. Только один. И вернулся на горние вершины, где математика, как он предполагал, никакого отношения к грубой реальности иметь не могла.

А оказалось, что аналогичную работу тогда же сделал Вайнберг. И формула, которую он уже мысленно называл «законом Харди», стала «законом Харди — Вайнберга». Ну и ладно.

— Так что с этими вашими числами? — Харди вернулся от воспоминаний к разговору.

Оказывается, пока он предавался воспоминаниям, Рамануджан сидел неподвижно, сложив руки на груди, и молча наблюдал за Харди. Наблюдал, не проявляя никаких эмоций, будто сам Будда смотрел его глазами.

— Прозрение, — повторил он. — Я понял… То есть вряд ли в тот момент я мог сказать, что понял. Понял значительно позднее. Но тогда возникла идея: числа, которые я вижу, как-то связаны с работой генов. Вы скажете, что это — абстрактная, ничем не подкрепленная идея. Согласен. Идея ниоткуда. Но разве не такие именно идеи приходят раз в жизни?

Харди кивнул. Он по себе знал: истинно верные идеи возникают вдруг. Не потому что, а из ничего. После того, как идею сначала отбрасываешь, потом возвращаешься и начинаешь думать… Думать — значит, доказывать. Приводить к знанию. К известному.

— Так вот, я подумал, что существует ген-счетчик. Я сопоставил увеличивающиеся числа с решениями, которые я принимаю в жизни. С поступками, которые совершаю. Почему именно это?

— Не надо, — быстро сказал Харди.

— Не надо — что? — поднял брови Рамануджан, сбитый с мысли.

— Объяснять — почему именно это, — пояснил Харди. — Наверняка вы себе этот вопрос не задавали.

— Вы правы, — кивнул Рамануджан. — Инсайт воспринимается аксиомой, и только потом…

— Да-да, продолжайте.

Обсуждать интуицию Харди не собирался.

— Ген-счетчик, — повторил Рамануджан. — А числа — принимаемые мной решения, происходившие со мной события. Не понадобилось и пяти минут, чтобы подтвердить — не доказать, конечно, но для самого себя подтвердить — первоначальную мысль. Я вспомнил, что, когда мы с вами поставили точку в первой нашей статье, возникло число. И новое число вспыхнуло перед глазами, когда вы вручали мне сертификат доктора математики. И когда я однажды решил перейти улицу перед приближавшимся авто. Я торопился на лекцию и был уверен, что успею перебежать. Точно помню: вспыхнуло число, и в ту же секунду прорычал клаксон, водитель успел свернуть, иначе…

— Вы не рассказывали… — пробормотал Харди.

— Конечно! Глупый, нелепый случай. Неправильное решение. И — число.

Рамануджан глубоко вздохнул.

— Я начал сопоставлять, — продолжал он. — У меня уже была гипотеза, и я проверял ее тщательно, как мог, вспоминая появления чисел и свои поступки и решения в те моменты. Конечно, я не мог вспомнить всё, особенно за прошлые годы. Но очень многое вспомнил и сопоставил. У меня прекрасная память на числа. Хуже — на жизненные происшествия, но и на эту память я не жалуюсь. И до меня, наконец, дошло: очередное число вспыхивало перед глазами, когда происходили запомнившиеся события и когда я принимал какое-нибудь решение. Подать прошение о ссуде в банке. Первый разговор с вами, профессор. Я помню число, возникшее тогда, и помню, что цвет числа был ярко-красный и подобен вспышке. Вы вряд ли помните, но в тот момент я сбился с мысли и, как мне показалось, сказал глупость, но вы или не обратили внимания, или списали мои слова на волнение. Я действительно был очень взволнован.

— Не помню, — подтвердил Харди.

— Позже, сопоставляя, я всё больше приходит к тому, что мое предположение верно, и числа появляются всегда, когда я принимал решение сделать что-то или как-то поступить. Я не вспомнил ни одного отклонения от этого правила. Но почему… почему…

— Числа разных цветов? — догадался Харди.

— Именно! С этим разобраться было значительно труднее. Но я справился.

— Погодите, Рамануджан, — прервал Харди. — Я подумал сейчас…

— Да?

— Цвета… Это физически разные длины электромагнитных волн. Насколько я помню, энергия зависит от длины волны. Обратно пропорционально, если я, опять же, не ошибаюсь. Тогда, чем длиннее волна, то есть чем краснее буква, тем меньше энергия. И — если связать с важностью решения или события…

— Я понял вашу мысль, учитель! — воскликнул Рамануджан. — Сначала так и подумал, но…

— Не так?

— Нет. Если бы было так, самые важные решения… то есть связанные с ними числа были бы синими или фиолетовыми, верно? Я даже подумал, что не вижу некоторые важные числа, потому что они уходят в невидимую, ультрафиолетовую часть… Нет, нет. Самыми яркими всегда были числа красного цвета. Да и вообще…

— Простите, Рамануджан, — перебил Харди. Он только сейчас, выслушав взволнованный рассказ, как ему показалось, до конца, осознал, что речь идет не о чисто математической проблеме. Гены? При чем здесь гены? Как числа, которые видит Рамануджан (сомнений в правдивости рассказа у Харди не возникло), могут быть связаны с генами? Это показалось притянутым за уши.

— Простите, — повторил он. — Сколько времени… — он помедлил, подыскивая точное слово. — Сколько времени число оставалось в поле вашего зрения? Неожиданно появлялось и неожиданно исчезало? Как часто это случалось?

Ответ последовал незамедлительно.

— Число появляется внезапно, секунд пять-шесть я его вижу, а потом оно медленно — почти минута проходит — исчезает, будто растворяется.

— И сейчас, пока мы разговариваем…

— Да, один раз, но довольно слабо. Неяркое зеленоватое, почти на пределе зрения.

Харди помолчал.

— Вы мне не верите? — тихо спросил Рамануджан.

— Конечно, верю! Безусловно! Я пытаюсь понять, почему вы решили, что это счетчик. Ген, функция которого заключается в том, чтобы считать поступки? Ведь может быть…

— Нет, — неожиданно решительно и даже довольно грубо, что вообще было ему не свойственно, отозвался Рамануджан и сразу продолжил: — Простите, учитель. Я еще не сказал главного. Красные числа… Я всё время думал, почему в моменты самых важных решений и поступков появляется красное число, будто предупреждение. Будто крик… И только несколько дней назад, получив письмо из дома и узнав, что мне придется вернуться, я понял, что красные числа…

Он сделал короткую паузу, во время которой Харди подумал, что ни один актер не смог бы сыграть паузу так эффектно и естественно.

— Все красные числа — простые. Все. Всегда.

— Простые, — повторил Харди. — Вы хотите сказать…

— Да. Каждое важное решение в моей жизни сопровождается простым числом. Все остальные числа — обыкновенные, натуральные, каждое последующее больше предыдущего, иногда на единицу, но чаще — просто больше. Числа всякие, но только красные — простые. И каждый раз — в момент, когда я принимаю важное решение.

— Поразительно, — только и смог сказать Харди. — Вы уверены, что…

Рамануджан подался вперед, посмотрел учителю в глаза.

— Да, — отрывисто произнес он. — Когда я подумал… Я ведь помню очень длинный ряд красных чисел, профессор. Я перепроверил. Это простые числа. Поэтому я пришел к мысли о существовании гена-счетчика. Я не вижу другой причины.

Харди не видел никакой причины. Он вынужден был поверить.

— Существует некий орган, — продолжал Рамануджан, — единственная функция которого — считать, сколько раз человек принял решение и совершил поступок. Не представляю, какой это может быть орган, кроме гена. Гены влияют на наследственность. Наверняка — и на реальность.

— Считать решения и поступки… — протянул Харди. — Но этот числовой ряд должен был начаться…

— С двойки, да! Наверно. Человек рождается, ген начинает считать. Два — самое важное в жизни простое число. Первый крик новорожденного.

— Потом тройка… — пробормотал Харди.

— Наверно, первый шаг? Не знаю.

— Что-то… гм… не так. — Голос Харди окреп. — Вы видите… я хочу сказать, перед вашими глазами числа… обычные арабские числа? Откуда ваш ген-счетчик знает…

— Конечно, я вижу обычные арабские числа! Но ген считает наверняка в другой системе. Не знаю — какой. В мозгу происходит трансформация… Послушайте, профессор! Наверняка такой ген есть у всех, и счет решений происходит постоянно — невидимо для нас. Мы не знаем, как работает печень. Легкие. Нам не нужно это знать. И ген-счетчик считает не для того, чтобы демонстрировать свою работу. Мой случай… Я не уверен, что есть кто-то еще, у кого… Но я знаю, что числа для меня — сама жизнь! Наверно, потому мне дана была эта особенность.

— Брахман… — подумал это Харди или сказал вслух? Рамануджан услышал.

— Возможно. Не знаю. Может, все эти причины вместе как резонанс.

— Числовой ряд бесконечен, — озвучил Харди пришедшую в голову мысль, — а жизнь конечна. Как и число совершаемых поступков и принятых решений.

— Да, — согласился Рамануджан. — Но счетчик… если это ген… это просто молекула, где, как в часах, есть какой-то механизм, зависящий от силы сигнала… от важности решения… Не знаю, профессор, я профан в биологии. В генетике — подавно. Может, ген способен сделать определенное число отсчетов. И когда выйдет последнее возможное число…

— Смерть, — буркнул Харди.

Рамануджан кивнул.

Они долго сидели молча, не глядя друг на друга.

— Простые числа, — нарушил наконец тишину Рамануджан. — Их много в начале числового ряда. В начале жизни. Когда почти каждое решение — важное. Потом простые числа встречаются реже. И реже мы принимаем решения, для нас важные или вовсе критические.

— Можно ли, — высказал Харди заветную мысль — то есть мысль, ставшую заветной именно сейчас, когда Харди принял идею. Если бы слова Рамануджана были связаны не с числами и не с генами, профессор посчитал бы их дурью. Наверняка.

— Можно ли, — более уверенно повторил Харди, — повлиять на ген… на счетчик…

— Чтобы жить вечно? Или триста лет? Тысячу?

— Пожалуй, — сухо сказал Харди, — мы уже… гм… фантазируем.

— Может быть. А может, нет. Кто может сейчас сказать это, профессор? Что биологи знают о генах? Как работает счетчик? Ген — молекула, верно? Числовые ряды бесконечны, но число атомов в молекуле ограничено. Почему я вижу числа, а вы нет? Может, мозг считывает информацию, но у большинства она остается в подсознательном и зрительно не проявляется? Но где-то в памяти…

— Может быть, — кивнул Харди. — А может, нет. Числа сопровождают нас всю жизнь. И в дорогу вас позвало число. Простое число. Какое?

Рамануджан колебался недолго.

— Два миллиона сто двадцать четыре тысячи девятьсот девятнадцать.

— Это значит, что каждый день…

— Человек, — сказал Рамануджан, — принимает ежедневно около двухсот решений, обычно достаточно очевидных — это просто натуральные числа. И около десятка — простые.

— Столько важных для жизни решений в день? — удивился Харди.

Рамануджан покачал головой.

— Это числа красного цвета. Их довольно много. Но есть ослепительно красные, будто яркая вспышка, нестерпимая для зрения. Я будто слепну на секунду. Да, это простые числа. Но что-то их выделяет, и я не знаю — что именно. То есть понимаю, что это очень значительные, порой определяющие решения. Но математически… Чем отличаются простые числа этого ряда от всех прочих простых чисел?

— Этого вы не знаете, — резюмировал Харди.

— Нет. И над решением этой задачи я буду думать. Чисто математическая задача.

Рамануджан поднялся.

— Я должен идти, профессор. Простите.

— Два миллиона сто двадцать четыре тысячи девятьсот девятнадцать, — повторил Харди. Он знал, что будет помнить это число всю жизнь.

* * *

26 апреля 1920 года, получив телеграмму о смерти Сринивасы Рамануджана Айенгора, профессор Годфри Харолд Харди, читая лекцию студентам, написал на доске это число, положил мел и, опустив голову, покинул аудиторию.

Студенты проводили профессора непонимающими взглядами.

Павел Амнуэль