Он прошел по аллеям Риджент-парка — давно хотел полюбоваться на знаменитые розы, удивительный запах которых ощутил сразу, как только миновал аллею вязов. Розы оказались прекрасны — такие, какими он их представлял. Поразился, как его фантазия предвосхитила реальность. Впрочем, фотографии риджентских роз — на почтовых открытках и в альбомах, продававшихся в любой книжной лавке, — он видел много раз. Почему-то — вот странно — не купил и не присоединил к своей фотоколлекции. Впрочем, коллекционировал он в основном фотографии самолетов: от первого аппарата братьев Райт до новейших Vickers Viking, летавших из Лондона в Париж. Естественно, почетное место в коллекции занимали фотографии монопланов его конструкции — от D.1 1907 года до последней модели D.10, полетевшей шесть лет спустя.
Почему он думал о самолетах, медленно проходя по аллее роз и вдыхая смесь запахов, одновременно терпких и легких, как тополиный пух в Банбери? Странные ассоциации и аналогии приходили ему в голову, пока он не вышел на Хановер-террас, сразу узнав дом, куда, собственно, и направлялся. Вкусы старого друга он, в общем-то, знал, в том числе архитектурные. Непременная арка над входом — вот она. Балкон с ажурными чугунными перилами — пожалуйста, полюбуйтесь. Французские окна — непременно.
Он перешел улицу и, всё еще оставаясь под впечатлением от розовой аллеи, вошел под арку и нажал на кнопку звонка.
Еще вечером он решил, что скажет, в зависимости от того, кто откроет дверь. Если миссис Мария Бенкендорф… Он никогда не видел подругу Герберта, хотя много слышал об этой русской женщине и заготовил фразу, которая должна была снять возможное напряжение. Если откроет камердинер, у него наготове визитная карточка. А если…
Дверь открыла миловидная девушка, посмотревшая на него вопросительно и с легким недоумением. Горничная?
Он приподнял шляпу и сказал:
— Прошу прощения, мисс, могу ли я видеть…
Девушка перебила его словами:
— Пожалуйста, входите, вас ждут.
— Меня? — поразился он. Девушка посторонилась, и он вошел в прихожую, откуда на второй этаж вела широкая лестница с лепными перилами.
Вчера он думал позвонить и предупредить друга о своем визите, но решил сделать ему сюрприз. И никак не ожидал, что его здесь будут ждать. Может, его приняли за кого-то другого?
— Поднимайтесь, Джон! — услышал он знакомый голос и увидел на площадке второго этажа знакомую фигуру.
— Герберт! — воскликнул Джон и поспешил наверх, передав девушке шляпу и трость.
Обнялись, и только тогда он почувствовал, как изменился друг. Похудел. И руки — объятие оказалось не таким крепким, как он помнил. Герберт показался ему ниже ростом, и он понадеялся, что это только показалось.
Они посмотрели друг другу в глаза и увидели, что изменились оба. Герберт поседел, усы обвисли, несколько морщин выглядели на лице неуместно, будто неудачно проведенные линии на чистом листе бумаги.
Он подумал, что сам выглядит не лучшим образом, и увидел согласие в глазах Герберта.
— Сколько лет… — пробормотал Герберт.
— Девятнадцать, — с готовностью подсказал он. И добавил: — Время — жестокий противник.
Герберт кивнул, приняв сказанное на свой счет.
— Вы почти не изменились, Джон. Я вас сразу узнал, как только увидел, что вы направляетесь к моему дому по аллее Риджент-парка.
Вот откуда Герберт узнал о его приходе! Загадка разрешилась просто. Ну, почти. Как Герберт мог его узнать на таком большом расстоянии? На зрение друг раньше не жаловался, но все-таки…
Взяв Джона под руку, Герберт повел друга в широкий коридор второго этажа, где была настежь распахнута дверь в большую комнату. Судя по обстановке, это была гостиная. На улицу, точнее, на балкон, который Джон видел из парка, вели два французских окна. Комната была обставлена мебелью времен Эдуарда VII. Что ж, в этом отношении вкус Герберта остался неизменным.
— Садитесь, Джон. — Герберт указал на одно из двух огромных кожаных черных кресел, стоявших так, чтобы, сидя в них, можно было видеть парк на противоположной стороне улицы. На журнальном столе, превышавшем размерами обеденный, в беспорядке лежали газеты, журналы, книги… Много книг. Некоторые — раскрытые посередине — лежали корешками вверх. Тоже старая привычка Герберта, которая Джону никогда не нравилась.
Герберт опустился в соседнее кресло, и минуту друзья молча разглядывали друг друга. Откровенно и пристально. Каждый сделал свои выводы. Джон спросил:
— Как вы разглядели меня на аллее? Это далеко…
Смех Герберта остался таким же заразительным, как почти два десятка лет назад. Герберт достал из-под груды газет большой морской бинокль и направил на Джона.
— Почти весь день, — сказал он, — я провожу в этом кресле. Читаю, пишу, слушаю радио и разглядываю людей и розы. Сверху видно довольно далеко.
Загадка разрешилась окончательно. Действительно, всё просто.
— Давно в Лондоне? — спросил Герберт.
— Приехали вчера вечером. Мы с Сесиль редко выбираемся из Банбери. С утра жена поехала к своей кузине в Квинс. У нее торжество, золотая свадьба, и мы приглашены. А я подумал устроить сюрприз старому другу.
В раскрытую дверь вошла женщина, поразившая Джона своей царственной осанкой и необычной красотой. Она будто плыла над полом — плавно и уверенно.
Джон встал и поклонился. Герберт с улыбкой следил за смущением друга.
— Познакомьтесь, Джон, с Марией Бенкендорф. Мура, это мой старинный друг Джон Данн. Познакомились мы в самом начале века, а в последний раз виделись в октябре двадцать седьмого. Ты будешь удивлена, но это было на железнодорожной станции в Бристоле. Джон возвращался из Брюсселя, где был на знаменитом Сольвеевском конгрессе физиков. Представляешь, он видел Эйнштейна, Планка, Бора и даже разговаривал с самим Шрёдингером!1
— Очень приятно, — миссис Бенкендорф протянула Джону руку, и он секунду раздумывал, поцеловать запястье или пожать. Пожал.
Подумал, что, если леди Мария решит остаться, ей придется сесть на диван в дальней части комнаты, и может возникнуть неловкая ситуация.
— Берти, — сказала Мария, — я вас оставлю на время. Вам есть что вспомнить, а мне нужно написать пару писем. Поговорите, а потом пройди с другом в малую гостиную. Лора приготовит чай, пироги, конфеты…
Мария пошла к двери, и по тому, каким взглядом проводил ее Герберт, Джон понял — впрочем, он предполагал это и раньше, читая в газетах об изменениях в личной жизни Герберта, — что после многих лет поисков тихой гавани друг наконец нашел не только гавань и понимание, но и самое настоящее счастье. Таким взглядом — Джон надеялся, что именно таким, — он сам когда-то смотрел в глаза своей будущей супруге, когда они стояли перед алтарем в Церкви Святого Себастьяна.
— Мура — мой ангел-хранитель, — задумчиво произнес Герберт, обращаясь, казалось, не к Джону, а к внутреннему собеседнику, когда женщина вышла и тихо закрыла за собой дверь. — Если бы не она… — Герберт перевел, наконец, взгляд на Джона и закончил фразу: — Меня уже давно не было бы на этом свете.
— Что вы говорите, Герберт, — пробормотал Джон.
— Истину! — воскликнул Герберт и, понизив голос, будто короткое восклицание лишило его сил, продолжил: — Я очень болен, Джон. — Голос стал почти неслышным, и Джон поразился резкой перемене: за какие-то секунды друг будто постарел на десять лет. Лицо приобрело землистый оттенок, во взгляде появилась боль. Герберт несколько раз медленно вдохнул и выдохнул. Усилие — и перед Джоном сидел прежний Герберт, со знакомой иронической улыбкой.
— Простите, — голос всё еще плохо слушался хозяина, но быстро набрал прежнюю силу. — Минутная слабость, уже прошло.
— Может, позвать миссис…
— Нет, Джон, всё в порядке. Расскажите, как вы жили все годы, что мы не виделись. До меня, конечно, доходили слухи, разговоры, время от времени ваше имя встречал в газетах…
— Вряд ли, — с сомнением покачал головой Джон. — Мы с Сесиль очень редко выезжаем из Бротона, в Лондоне последний раз я был еще перед войной. Из дел… Выпустил второе издание книги о времени, написал несколько книг, не имевших особого успеха…
— Не скромничайте, Джон, — перебил Герберт. — Я мало знал о вашей жизни, но книги видел. Честно говоря, немного обиделся, не получив ни одну из них в подарок с авторской подписью.
— Я думал…
— Не оправдывайтесь! «Новое бессмертие» я читал с удовольствием, а «Ничто не умирает», к сожалению, даже не открыл. Приобрел и хотел, прочитав, написать вам, но… война, бомбежки, бессонные ночи… Всю войну мы с Мурой провели в Лондоне, я много писал… Но я прочитаю! Сегодня же!
Он слабо улыбнулся.
— Если отыщу книгу в том беспорядке, что у меня в библиотеке.
— Неважно, — отмахнулся Джон. Покривил ли он душой? Пожалуй, нет. Когда книги выходили, он каждый раз думал, что надо бы отправить Герберту экземпляр, и каждый раз этого не делал. Если бы он написал что-то равноценное «Эксперименту со временем», тогда да, а то, что вышло потом, вряд ли стоило внимания такого писателя, как Уэллс. Не настолько Джон был самонадеян.
— Помню ваши рассуждения о наблюдателях высоких уровней. Полагаю, вы продолжили исследовать сны…
— В общем-то, нет, — покачал головой Джон. — Иначе я бы непременно прислал…
— Неважно, — быстро произнес Герберт. — Вы здесь, и для меня это лучший подарок… сейчас.
Последнее слово Герберт произнес со странным выражением то ли сожаления, то ли усталости.
Повисло молчание. Джон видел, как побледнел Герберт, рука потянулась к стоявшей на столе бутылочке с надписью, которую Джон не смог разглядеть. Герберт отвинтил крышечку, налил в чайную ложку немного темной жидкости и выпил. Рука едва заметно дрожала.
— Герберт, вам плохо? — тихо спросил Джон. — Наверно, я не вовремя… Позвать миссис Бенкендорф?
— Всё в порядке, — пробормотал Герберт, перевел дыхание и сказал громче. — Сердце прихватывает. Все-таки возраст… Не надо звать Муру. И пришли вы вовремя, Джон. Вы даже не представляете, как вовремя вы пришли. Так о чем мы… Ах, да. Я спросил, есть ли у вас новости о вашей замечательной работе о времени и высших наблюдателях.
— В общем-то нет, — неуверенно произнес Джон. — Если вы хорошо себя чувствуете, Герберт…
— Я же сказал: всё в порядке.
— …То я пришел, чтобы… — Джон с сомнением посмотрел на Герберта, но продолжил. — Я хотел рассказать о странном и необъяснимом — во всяком случае, для меня — случае, который, возможно, связан с моей книгой… а возможно, нет. Честно говоря, не знаю, что и думать.
— Расскажите, — в голосе Герберта появилась прежняя живость. Он выпрямился в кресле, наклонился вперед, смотрел на Джона с интересом и ожиданием. — Сейчас для меня лучшее лекарство — загадочная история, над которой можно поломать голову.
— Хорошо, — Джон вздохнул. — Мы с Сесиль живем в Бротоне довольно уединенно. Знакомых немного, но нам хватает общения. Многие соседи читали «Эксперимент со временем» и… — Джон несколько секунд раздумывал, с чего начать. — Однажды, незадолго до начала войны, ко мне пришел мистер… назову его Чалмерс. Он просил, если я буду с кем-нибудь консультироваться относительно его случая, не называть настоящего имени. Он человек довольно известный… в определенных кругах. Вы поймете, в каких.
Герберт нетерпеливо сделал знак рукой: продолжайте.
— Чалмерс рассказал свою историю. Его, знаете ли, с детства угнетает дежавю.
— Дежавю? — удивился Герберт. — Это всего лишь…
— Да. В детстве он об этом не задумывался. Ему казалось, что у всех так: приходишь в новый детский сад и вспоминаешь, что уже бывал здесь и видел большого зеленого попугая, встречавшего детей воплем «Доброе утро, друг мой!». Попугая, однако, не было, а появился он в детском саду через месяц. Юный Чалмерс никому не рассказывал — зачем говорить о том, что и так всем известно?
Когда подрос, стал понимать, что с ним, возможно, что-то не так. Впервые задумался, когда на десятый день рождения дядя Моррис подарил ему механического слона, который мог ходить, тычась лбом о мебель, поднимал хобот и громко трубил. Раскрыв большую коробку, он ощутил привычный момент узнавания: была у него такая игрушка, точно была. Он вспомнил красное седло и выключатель под хвостиком и испугался, потому что еще год назад дядя дарил ему этого слона. Он помнил это тогда, но почему-то забыл.
Он осторожно поговорил с Майком, лучшим школьным другом, и по тому, с каким недоумением тот выслушал его невнятные истории, понял, что с Майком никогда ничего подобного не происходило. Вспоминал Майк только то, что действительно с ним случалось: как он, к примеру, свалился с дерева, сломал ногу и два месяца скучал в постели.
В шестнадцать молодой Чалмерс узнал, что неожиданные взбрыки памяти называются красивым французским словом «дежавю». Дежавю может случиться с кем угодно, но явление это редкое, изучено плохо, и почему некоторые люди изредка (может, раз за всю жизнь) вспоминают то, что с ними не происходило, наука не знает, а если знает, то в популярных журналах об этом не написано.
Странные воспоминания больше не пугали его, но и привыкнуть к ним он не мог. Случались они всегда неожиданно и мешали жить, потому что выделяли его из окружающих. Может, он вообще был один такой на всём белом свете.
Дежавю не поддавались мысленному контролю: случались они тогда, когда им самим хотелось. Он поступил в колледж и полгода не испытывал дежавю, не узнавал комнат, куда входил впервые, жил обычной студенческой жизнью и однажды с облегчением, но и с ностальгией подумал, что дежавю оставили его в покое.
Но не тут-то было…
— В чем странность, Джон? — с нетерпением спросил Герберт. — Дежавю случается с каждым. Редко, конечно. У меня как-то было дежавю. — Герберт поморщился, приложил ладонь к левой стороне груди, но продолжил: — Как-то, еще до войны, я был в Бирмингеме, впервые. Приехал с выступлением. И когда вошел в зал, где собралась публика, человек тридцать, возникло четкое ощущение, что я здесь уже был. Узнал стены, покрашенные в нелепый желтый цвет, стулья… Ощущение прошло, как только я начал говорить, и больше не возвращалось.
— Со мной тоже было пару раз, — кивнул Джон. — Но слушайте дальше… Со временем Чалмерс научился извлекать пользу из своих дежавю. Я только передаю его слова, не комментирую… Как-то он пришел устраиваться на работу в одну из кинокомпаний. Долгое время у него не было дежавю, а тут что-то включилось. Он шел по коридору и узнавал каждую дверь, каждое окно, каждый цветочный горшок и даже мусорную корзину. Он точно знал, что прежде никогда здесь не был, но узнал и кабинет, и человека, сидевшего за столом, хотя раньше не видел его лица даже на страницах газет. По его словам, он был так ошеломлен, что не мог думать, о чем говорит, но вспомнил, что именно здесь ему пришла в голову замечательная идея фильма. Он пытался эту идею вспомнить, но ничего не получалось, зато узнал женский портрет на стене и плюшевого тигра, разлегшегося посреди ковра. Синопсис сценария, который он принес, пролистали и сказали: «Вам позвонят». Он вышел и узнал эту дверь еще раз, будто и не видел ее четверть часа назад. Такого с ним еще не бывало: заново узнавать уже виденное. Он вспомнил, как стоял перед этой дверью и держал в руке папку со сценарием. Это был другой сценарий. Он поднес к глазам ладони, вспомнил, как писал текст, и несколько строк появились перед глазами. Узнавание было мимолетным, и воспоминание быстро исчезло. Он повернулся и пошел. Никаких больше дежавю, но он запомнил несколько строк, идею великолепного фильма. Вернувшись домой, записал всё, что вспомнил, в блокнот.
Джон опять замолчал — надолго, будто не собирался сказать больше ни слова. Герберт тоже сидел молча — знал, что друг на сказанном не остановится.
— За две недели, — заговорил Джон. — Чалмерс написал великолепный сценарий криминального фильма с мистическими элементами. Почти не правил, текст выходил из-под пальцев практически чистым. Будто когда он вспомнил отрывок из синопсиса, это потянуло за собой мысленную цепочку. Понимаете, Герберт, он не вспоминал текст, который потом записывал. Наоборот, текст рождался у него в голове, он это понимал, но, когда, отстучав страницу, доставал лист из машинки и перечитывал, то у него возникало стойкое и не очень приятное ощущение, будто он это уже писал.
Джон запнулся, и Герберт нетерпеливо кашлянул.
— Сценарий, — продолжил Джон, — купила студия «Джереми». Возможно, Герберт, вы видели фильм, он назывался «Смиренный воитель».
Герберт видел фильм перед самой войной. Позже, особенно когда начались бомбежки, он в кинотеатры не ходил, не знал даже, работали ли они. Скорее всего, нет. А «Смиренный воитель» был редкостным дерьмом.
— Большой успех, — говорил тем временем Джон. — Ему заказали новый сценарий, и тогда начались проблемы. Дежавю будто с цепи сорвались. Он думал — не выдержит. Просыпался будто в незнакомой комнате, первая мысль была: где я? Но тут же возникало дежавю: он вспоминал, что бывал здесь раньше. Не помнил, когда, но точно — бывал.
— Обычное дело, — вмешался Герберт. — Просыпаешься и не понимаешь, где находишься, но уже через секунду…
— Я сказал ему то же самое! — воскликнул Джон. — А он ответил: «Я знаю, о чем вы говорите. Не могу объяснить разницу. Чувствую, но не могу описать. Смотришь в окно собственной комнаты с ощущением, что бывал здесь, хотя и не был никогда. И ощущение остается даже после того, как заставляешь себя… именно заставляешь… принять, что это твоя комната, твоя квартира, и ты здесь вчера уснул, а сейчас проснулся. И так весь день, ужас! Входишь на кухню и чувствуешь, что уже бывал здесь, но вроде и не здесь. Что-то не так, а что — не понимаешь. Открываешь шкаф, чтобы привычным движением достать чашку с блюдцем, и чувствуешь, что где-то когда-то именно таким движением доставал чашку и блюдце из такого же шкафа… Из такого, но не из этого. Садишься за машинку, вставляешь новый лист и чувствуешь, что уже это делал. Ничего странного, верно? Конечно, делал. Много раз. Каждый день. Годами. Но ощущение, будто узнаёшь что-то, чего с тобой никогда не случалось, но все-таки было. Берешь себя в руки, печатаешь наугад первое слово — и вспоминаешь, что именно это слово именно на этой странице именно на этой машинке именно ты уже когда-то печатал. И вспоминаешь, что печатал потом».
Джон перевел дыхание. Герберт слушал, закрыв глаза. Можно было подумать, что он заснул, но Джон видел: слушает. Внимательно.
— Я ему говорил, что не вижу в его рассказе ничего необычного, а он отвечал: «Поймите, это совсем разные ощущения! Одно дело, когда в голове рождается текст, и ты записываешь, пока не забыл. И совсем другое, когда тебе кажется, что ты уже этот текст печатал. Не помнишь, когда, но точно — печатал, а сейчас лишь повторяешь. И сразу забываешь! Через минуту ощущение пропадает, ты оглядываешься, видишь знакомую обстановку, смотришь на текст и не понимаешь, откуда он взялся. Ты его не печатал! Выбрасываешь лист в корзину и вставляешь новый, теперь уже в ясном уме и твердой памяти. И через минуту не помнишь, что за каким-то дьяволом печатал несколько минут назад».
— Кажется, — тихо сказал Герберт, не открывая глаз, — я понимаю, куда вы клоните, Джон.
— Уверен, что понимаете, Герберт! Это удивительный случай! Вы же помните мою книгу!
— Конечно.
— Значит, представляете…
— Продолжайте, Джон. Что случилось с вашим приятелем? Дежавю, говорите? Но это…
— От него ушла жена и забрала с собой семилетнего сына. «Я понимаю Бетси, — грустно сказал мне Чалмерс. — Так поступила бы любая женщина, если бы муж, продрав утром глаза, спрашивал: «А я вас уже встречал, мне кажется?» И так несколько раз в день. Не каждый день, к счастью. Бывало, дежавю не возникали месяцами, и он вел себя как нормальный семьянин. Он заметил… Наверно, нужно было заметить сразу, но ему почему-то не приходило в голову сопоставить… Дежавю сваливались на него, когда он работал над сценарием. Стоило ему сесть за машинку — и начинало казаться, что всё это с ним уже было. «Каждый раз меня будто обухом по голове: я уже делал это! — сказал он. — Как вам объяснить, чтобы вы поняли разницу? Ощущение такое, будто я впервые вижу эту машинку, но знаю, что видел ее когда-то. Не вчера. Не здесь. Вспоминал, будто первый раз… Может, я схожу с ума?» Я постарался его успокоить, он нервно ходил по комнате, в его глазах читалось отчаяние. «Почти всякий раз, — продолжал он, — вспомнив, что я так же когда-то садился за машинку, я вспоминал и текст, который тогда писал. Я начинал печатать, но слова очень быстро исчезали из памяти, и, напечатав несколько строк, иногда полстраницы, я переставал понимать, что печатаю. Ни начала, ни конца. Предложение могло начаться с середины и на середине обрывалось. Избавиться от наваждения я мог только одним способом: положить лист в стопку, которая становилась всё больше. Не перечитывал, от этого у меня начинала болеть голова. И сразу возвращалось осознание текущего момента».
— И вот что, Герберт, неожиданно произошло. Чалмерс остановился посреди комнаты, огляделся с испугом и произнес: «По-моему, я уже приходил к вам. Точно. Приходил». Я терпеливо объяснил, что он у меня впервые, мы только пару часов назад познакомились. Он кивнул и перевел разговор на другую тему. О погоде, ценах на жилье, дороговизне бензина. Правда, цены он называл гораздо более высокие, чем были на самом деле, и я хотел указать ему на ошибки, но выглядел он таким возбужденным, что я решил не спорить и только поддакивал. Поняв, что я перестал его слушать, он извинился и распрощался. Мы договорились, что он еще зайдет «как-нибудь», и он ушел, по-моему, раздосадованный. Он хотел услышать мое мнение, мнение человека, когда-то написавшего книгу о времени. О чем-то он все-таки догадывался, а я — пока нет.
— Кажется, — сказал Герберт, — понимаю, в чем дело и почему этот человек пришел именно к вам.
— Когда он ушел, — продолжал Джон, не слушая, — я обратил внимание на зеленую папку, лежавшую на краю дивана. Чалмерс то ли забыл ее, то ли оставил специально. Мне стало любопытно, и я открыл папку… Что вам сказать, Герберт?.. У Чалмерса была неплохая творческая фантазия. Словарный запас невелик — но для сценариев не нужны литературные красоты.
— А если он действительно вспоминает? — сказал Герберт. — Я подумал вот о чем, Джон. Обычное дежавю — мнимая память о том, что якобы уже происходило. А ваш знакомый… Не имеем ли мы дело с мнимой памятью о будущем? Получается, он вспоминал не то, что когда-то видел, а то, что еще не… Что увидит? В будущем? И эти отрывки из сценариев! Он когда-нибудь напишет?
— Когда-нибудь… — вздохнул Джон. — Я полагал, что Чалмерс объявится, и мы спокойно обсудим то, что он называл дежавю. И он действительно явился без предупреждения недели через две, я отдал ему папку, он посмотрел на нее с удивлением, будто увидел впервые, и с таким же выражением лица осматривал мою комнату. Папку взял, но неохотно, и, когда он ушел, я остался в недоумении: зачем он, собственно, приходил? Разговор был ни о чем.
Я решил, что он вскоре позвонит или придет, и недоразумение разъяснится. Но… Он не позвонил, и я его больше не видел. Хотел сам найти Чалмерса — у меня был номер его телефона. Но в сентябре началась война, мир перевернулся, я все дни проводил у радиоприемника. Нас не бомбили, но настроение было ужасным. Я забыл о Чалмерсе.
Джон замолчал. Сидел, сложив руки на груди и смотрел через французское окно на серое лондонское небо.
Герберт кашлянул.
— Это… всё? — спросил он.
Джон будто очнулся.
— Нет, — сказал он. — В прошлом году, уже после войны…
Фразу он не закончил. В комнату вошла Мария и показалась Джону еще прекраснее, чем полчаса назад. Она подошла к Герберту и присела на подлокотник кресла.
— Берти, — сказала она, — ты не устал? Пришла Марджори2, и мы ждем тебя с другом в малой гостиной.
Герберт приложил ладонь Марии к щеке.
— Еще минут пять, дорогая, — сказал он. — Я хочу услышать окончание истории. Посиди с нами, если хочешь. Марджи подождет.
Мария поцеловала Герберта в макушку и вопросительно посмотрела на Джона.
— История?
— Мура, — спросил Герберт. — С тобой когда-нибудь случалось дежавю?
Мария нахмурилась.
— Да. Давно. Я пришла… Даже вспоминать не хочется. Это было жуткое место, и меня охватил ужас — показалось, что я уже когда-то там была. Через мгновение это прошло. Но кошмарное ощущение узнавания… Бр-р-р…
— Обычное дело, — покачал головой Герберт. — Кажется, что узнаёшь место, хотя никогда там не был. Ложная память. А человеку, о котором рассказывал Джон, казалось, что он узнаёт реальные места и события, которые случатся с ним в будущем. Это не дежавю, это… Не знаю. Память будущего? Джон, чем все-таки кончилась — если кончилась — история с Чалмерсом?
— Да, — вздохнул Джон. — Во время войны я ничего о нем не слышал и, по правде говоря, перестал об этом думать. Но год назад, в июле, я был в Банбери, у маклера. После того, как обсудили дела, мы разговорились, и маклер рассказал о странном случае, который мог меня заинтересовать, — он читал «Эксперимент со временем» и знал о моем увлечении. Так вот, году в сорок третьем, когда бомбардировки еще продолжались, его посетил клиент… Услышав рассказ маклера, я спросил фамилию клиента. Как и ожидал, это был Чалмерс. Так вот… Он покупал дом, и маклер поехал с ним показать будущую покупку. По его словам, когда они вошли в дом, Чалмерс вдруг побледнел, прислонился к стене, посмотрел вокруг взглядом, в котором читалось отчаяние, и пробормотал: «Я уже бывал здесь…» «Вряд ли, — сказал маклер. — Дом лишь неделю назад выставлен на продажу, а до того принадлежал…» «Но я здесь уже был! — запротестовал Чалмерс. — И мне… Я…»
«Я не стал с ним спорить, — рассказывал мне маклер, — только спросил, будет он покупать дом, или нет». Чалмерс посмотрел на маклера обреченно, и тот подумал, что клиент от покупки откажется. Но Чалмерс сказал: «Да». И повторил: «Конечно, буду. Просто мне показалось…» Они вернулись в офис, подписали документы, Чалмерс ушел, и больше маклер его не видел. А месяц спустя узнал, что в тот день, когда Чалмерс был в своем новом доме, туда попала немецкая ракета. «Фау-2». Чалмерса убило на месте. «Я вспомнил его слова, — сказал маклер. — „Я уже бывал здесь…“»
— Ужасно, — пробормотала Мария, прижавшись щекой к щеке Герберта. — Он действительно видел будущее?
Джон и Герберт переглянулись.
— Похоже, да, — сказал Джон.
— Кто знает? — сказал Герберт. — Дежавю — малоизученный феномен…
— Он мог быть наблюдателем второго уровня, — сказал Джон. — И тогда вспоминать он мог и то, что было в прошлом, и то, что произойдет с ним в будущем.
— Разве такое возможно? — удивилась Мария.
— У Джона есть теория, — усмехнулся Герберт. — Я тебе объясню.
Мария с уважением, но и с некоторым недоверием, посмотрела на Джона. Он ей улыбнулся, и она сказала:
— Господа, пройдемте в малую гостиную, там приготовлено угощение, и Марджори ждет.
Герберт с трудом поднялся, Мария взяла его под руку, поцеловала в щеку. Джон смущенно отвернулся.
— У меня такое ощущение, — сказал он, глядя через французское окно на верхушки деревьев в Риджент-парке, — будто я уже бывал здесь.
Павел Амнуэль
1 См. рассказ «Наблюдение и только наблюдение», ТрВ-Наука № 408. www.trv-science.ru/2024/07/nablyudenie-i-tolko-nablyudenie
2 Жена Джорджа, старшего сына Уэллса.
Загрузка...