Продолжаем публикацию глав из будущей книги Михаила Михайлова «Как я был ученым». Предыдущие тексты можно найти по ссылке: www.trv-science.ru/tag/mihail-mihajlov
В отличие от нас с Ларисой, болезненно переживавших слом привычных представлений, дети относились к гигантским пертурбациям в государстве как к должному. Они оба были чрезвычайно общительны, держались с друзьями прочными стайками, с любопытством воспринимали новые реалии, не боялись рисковать и чувствовали себя в них вполне уверенно.
* * *
Сын Серёжа рос свободолюбивым мальчиком. До года Лариса жила с ним у моей мамы в Серпухове, а затем лет до четырех, пока мы не получили квартиру в Москве, он жил там же под неусыпным присмотром одинокой старушки по имени баба Гаша. Своих детей у Агафьи никогда не было, и вся ее нерастраченная материнская и бабушкинская любовь вылилась на Серёжу. Баловала она его безмерно, но и он ее, конечно, обожал. Чувствовалось, что в наше отсутствие он из бабушки те еще веревки вил.
Он — весь в Ларису! — был удивительно общителен. Его обожал весь двор. Когда я выходил с ним погулять в три с половиной — четыре года, общаться с ним было невозможно: отовсюду неслось «Серёжа, Серёжка, Серёга, Серёня, Серый, Сергунька!». А он относился к приветствиям по-королевски: снисходительно кивал и чувствовал себя в серпуховском дворе как рыба в воде. Он был «звездой района». В ближайшем молочном магазине, куда я как-то забежал, продавщица вполголоса сообщила коллеге по прилавку: «Смотри, смотри, Серёжкин отец зашел».
Он моментально стал заводилой в своей группе детского сада, а потом и во дворе уже в Москве. Лариса имела несколько бесед с воспитательницами по поводу его поведения, но мы с ней понимали, что все его «художества» — суть проявления неуемной энергии, и не одергивали его по пустякам.
Школьная дисциплина ему тоже пришлась не по нраву — он не мог в себе преодолеть суперактивности.
Первая встреча с учительницей сына меня скорее позабавила, чем обеспокоила. Вскоре после начала учебы в первом классе он принес записку о том, что ее тревожит Серёжкино поведение и она просит кого-нибудь из родителей зайти к ней тогда-то. За связь со школой в семье отвечал я. В назначенный час я отправился на встречу, предполагая обогатиться свежими познаниями в педагогике. К тому времени я прочел очень популярную в те времена книгу доктора Спока о воспитании ребенка, но вынес из нее только одну-единственную, правда, принципиально важную сентенцию, которую потом взял на вооружение и в работе с научной молодежью: «Родители, имейте бесконечное терпение».
Учительница, которую я видел недели три назад на первом школьном построении, принимала посетителей в коридоре и дала мне знак подождать в очереди, состоявшей из пяти-шести женщин. Я был единственным мужчиной. Кстати, и позже на родительских собраниях в школе отцы категорически отсутствовали, и я всегда находился в одиночестве. Правда, среди преподавателей единственным мужчиной также был учитель «по труду», заведовавший столярной мастерской. За все четырнадцать лет нашей связи со школой в ней не добавилось ни одной особи мужеского полу.
Группка провинившихся детей переминалась неподалеку. Учительница знакомилась с мамой и подзывала ее ребенка. Происходило краткое общение, после чего родительницы раскланивались и уходили со своими чадами.
— Вы кто? — спросила она, когда подошла моя очередь.
— Здравствуйте. Я отец Серёжи Михайлова.
— Понятно, здравствуйте. Серёжа, иди-ка сюда.
Сын подошел, потупился и состроил виноватую гримасу.
— Так. Серёжа Михайлов. Ведет себя безобразно, на уроках невнимателен, пишет как курица лапой, не старается. Но главное, крутится, мешает мне и соседке по парте и постоянно отвлекает на себя внимание. Мальчик, чувствуется, способный, однако, его поведение никуда не годится. Надо исправляться. Будешь исправляться, Серёжа?
Сын кивнул.
— Слово даешь?
Сын опять кивнул.
— Не слышу, — повысила голос учительница. — Слово даешь исправиться?
— Даю, — промычал сын.
— Ну, хорошо. Всего вам доброго, — кивнула учительница и подозвала следующую родительницу с девочкой.
Педагогический момент кончился, и мы с сыном отправились домой. За ужином я рассказал, как это всё происходило.
Трехлетняя дочь серьезно сказала:
— Слово дал, держи его. Двумя руками.
— Ты-то уж молчи! — возмутился сын. — Ты лучше кашу в детском саду доедай, чтобы на тебя воспитательница не жаловалась, — выдал он тайну.
— Тихо, тихо, дети, — вступила Лариса. — Оба хороши! Оба должны исправляться. Слово даете?
— Я точно даю, — сказала Ирочка.
— Вот и проверим. Прямо сегодня и начнем. Доедай, не оставляй на тарелке ничего…
…Несмотря на мой скепсис, в школе нашли ключик к сыну и таки заставили его угомониться. Учительница, с которой я беседовал, оказалась не проста. Она сыграла на тщеславии мальчика. Через какое-то время она назначила его старостой класса. Он превратился в маленького начальника, что позволяло ей время от времени осаживать его:
— Серёжа, ты же староста класса. На тебя все дети ровняются, а ты что вытворяешь? Не хочешь быть старостой?
Класс приняли в пионеры, и Серёгу избрали председателем совета отряда. А окончательно обуздали его неугомонность, выбрав председателем совета дружины школы.
Вне классных занятий он был, однако, по-прежнему неукротим. Чем только он не занимался! Выпиливал лобзиком фанерки и делал из них шкатулки, вышивал «крестиком» целые полотна, при полном отсутствии слуха учился игре на домре и гитаре, был корреспондентом газеты «Пионерская правда» и собирался стать журналистом, увлекался настольным теннисом и надеялся превратиться в профессионального спортсмена, собирал художественные открытки и уверял, что будет искусствоведом, ударами в комнатную дверь тренировал кисть, насмотревшись боевиков и подумывая о карьере Брюса Ли…
Наконец, с появлением химии в школьной программе он успокоился и понял, что ему надо в жизни. Он мог часами листать учебники и книги по химии и родственным предметам из моей обширной библиотеки и что-то варил сам из набора «Юный химик», даже печатался в журнале «Химия и жизнь». Не исключаю, что какие-то разделы химии он знал лучше меня. Я подарил ему очки, маску и следил за «техникой безопасности».
Его дальнейшая стезя была ясна — химический факультет МГУ. Туда он и поступил по окончании школы. Правда, с некоторым скрипом: он недолюбливал математику и экзамен по ней преодолел с трудом.
В школе он учился хорошо, но трояк иногда мог схватить. Затем спохватывался и наверстывал упущенное. В университете всё получилось не так удачно. Во-первых, на радостях от поступления он первый месяц практически прогулял: над ним не было наставников, которые напоминали бы ему о необходимости учебы. Свобода, брат, свобода, брат, свобода! Когда же он пытался что-то наверстать, выяснялось, что в рекомендованных учебниках этого материала не было, его давали только на лекциях. Да и неорганическая химия была ему не больно-то интересна, он мечтал о необъятных горизонтах органической химии. Но хуже всего обстояло дело с математикой: здесь он не мог, как он обычно делал, выбрать и выучить какой-нибудь понравившийся кусок, а затем перейти к другим. Тут следовало всё учить и заучивать с начала.
Короче, он с трудом, с переэкзаменовкой по математике преодолел первую экзаменационную сессию. Через пару недель с грехом пополам пересдал предмет, но понял, что неспособен к систематической учебе в МГУ и что дальше будет только хуже. При этом не терял жизнерадостности, верил в себя и знал, что жизнь только начинается. Внешне он был неотразим, о чём ему давали понять не только сокурсницы, но и девушки со старших курсов, с которыми он знакомился исключительно активно. В это время он всем своим существом воспринял девиз Пушкина «Сладостное внимание женщин — почти единственная цель наших усилий» и никогда не подвергал его сомнению.
Во время второго семестра мы его почти не видели. Он подружился с ребятами из общежития университета и пропадал там неделями, звоня нам время от времени и сообщая, что жив-здоров и процветает. Кроме того, время от времени с определенными целями навещал с очередной пассией свою бабушку, заведующую женской консультацией в Серпухове. На вторую экзаменационную сессию он не пошел, а сообщил нам, что уехал в Керчь с хорошей знакомой. Оттуда уже его призвали на срочную службу во флот.
* * *
Три года службы, постоянного подчинения проветрили его мозги. На сушу он ступил с твердым желанием получить высшее образование. Однако при этом ему не хотелось погружаться в занятия вместе с семнадцатилетними «салагами», да и вообще учиться он предпочел бы только в самом облегченном варианте. Положение спас Александр Серафимович Медведцов с его обширными связями в высшей школе. Это было в конце 1980-х, когда общество в процессе перестройки, ускорения и гласности потянулось к правде, чистоте и экологии. Во многих вузах задумывались об организации кафедр, связанных с защитой окружающей среды, или уже даже создавали их.
Академик нашел филиал какого-то учебного института, связанного с химией (хотя слабо), где на кафедре «Водоснабжения и водоотведения» организовали экологическую лабораторию. Туда и приняли Сергея в качестве и. о. младшего научного сотрудника. Перед этим он сдал вступительные экзамены и стал заочным студентом этого филиала. Памятуя о хлопотах Медведцова, кто-то пустил слух, что он его племянник. Сергей, тот еще хитрован, таинственно молчал, и начальство на всякий случай относилось к нему снисходительно.
* * *
Зачислившись в лабораторию, Сергей, как я понял, приступил к любимому занятию — флирту с девушками. В лаборатории их было две. Хорошенькая Виктория, дочь руководителя подразделения Ниссона Ильича Гальперина, и ее близкая подруга Алевтина, дочь заведующего кафедрой профессора Архангельского, слегка уступавшая ей внешне, по мнению сына. Обе положили на него глаз. Он был действительно хорош собой и знал себе цену после трехлетней практики увольнительных в Лиепае и иных прибрежных населенных пунктах. Там в ходу был девиз связистов «За быструю связь без брака», и действовать привыкли энергично и напористо.
Серёга охотно цитировал «чувствительные» стихи Асадова, Есенина, Щипачёва, но в серьезных случаях мог воспроизвести Цветаеву, Ахмадулину и Вознесенского. Кстати, он неплохо знал и прозу. По военной специальности он был гидроакустиком, т. е. прослушивал звуки ниже ватерлинии корабля в ходе движения, чтобы вовремя обнаружить подводные лодки, надводные корабли, торпеды, водолазов, мины и т. д. Во время стоянок в родной гавани ситуация была повольготнее, хотя он обязан был находиться на рабочем месте. Тогда он и вытаскивал книжки, чутко прислушиваясь натренированным ухом к шагам возле рубки. В случае опасности вместо беллетристики на столе появлялся «Корабельный устав ВМФ СССР (КУ-78)».
Пару раз он заявлялся в лабораторию в морской форме под предлогом того, что вечером встречается с «однополчанами». Ему ли было не знать, что в бескозырке с развевающимися лентами с якорьками на концах он был совершенно неотразим. «Ты, моряк, прекрасен сам собою…» — помните такую песню?
Случилось всё так, как и должно было произойти. Где-то через два года после возвращения на сушу наш герой приехал к нам домой с Викторией, объявил, что они подали заявление в ЗАГС и через месяц состоится свадьба, на которую они нас приглашают и просят принять в ее финансировании посильное участие. Вика нам нравилась. Она была воспитанной девушкой с ровным характером. Лариса расчувствовалась, всплакнула и обняла молодых.
Месяц пролетел в хлопотах, и в канун нового года мы отпраздновали свадьбу в ресторане «У Пиросмани» с грузинским колоритом. Молодых поздравляли заведующий лабораторией, отец Виктории, заведующий кафедрой профессор Архангельский, и я, заведующий лабораторией, не имевшей к их институту отношения. Всё было замечательно.
Молодая пара жила неподалеку от нас в квартире бабушки, а бабушку забрали к себе родители Вики. Время от времени молодожены появлялись у нас. Ирка подружилась с Викой, и мы все были по-настоящему близки друг к другу. Правда, общаясь с сыном по разным поводам, я замечал, что он не отвык от одинокой и бесшабашной жизни, не считал зазорным кутнуть с приятелями или пойти одному на день рождения к бывшей подруге. Вика, кстати, тоже могла задержаться в «своей» предыдущей компании или пойти куда-нибудь с подругой, не предупредив. Я приписывал это неопытности молодоженов. Но всё имеет свои границы.
* * *
К нашему удивлению, в начале майских праздников сын приехал к нам по какому-то мелкому поводу один. Вика, оказывается, со своей прежней компанией ушла в традиционный майский поход. А он на следующий день должен был пойти на день рождения Алевтины и поздравить ее от их семейства. Они оба считали, что следует доверять друг другу, и не видели в этом ничего предосудительного. Мне это показалось странным. Я не мог себе представить, что было бы с Ларисой, если бы я на неделю отправился куда-нибудь с прежней компанией. Или как я бы отнесся к тому, что она вдруг умотала бы незнамо куда без меня на праздники. Но времена меняются, успокаивал я Ларису…
Где-то через месяц-полтора мне на работу позвонила Вика и попросила о встрече. Чувствовалось, что она нервничает, и я предложил ей просто приехать ко мне в институт, посидеть в кабинете, попить чайку и всё обсудить. Через час она была у меня. Вид у нее был никудышный. Глаза красные — видимо, от бессонницы и слез. Она постоянно утирала глаза платком.
Суть была такова. Вчера у нее побывала ее закадычная подруга Алевтина. Они были знакомы еще с детского сада, близки, как родные сестры, и уверены, что на костер пойдут друг за друга. И вот вчера Аля рассказала ей, что после дня рождения осталась на ночь с Серёжей, после чего он провел у нее еще несколько дней. Она просила Вику всё понять и отдать ей Сергея. Она была уверена, что беременна от него.
Виктория зарыдала. Я на всякий случай закрыл дверь кабинета на ключ и дал ей воды.
— А что Серёга? — спросил я.
— Серёга? — переспросила она. — Серёга — тряпка. Моряк, с печки бряк. Вы представляете, что он мне ляпнул?! «Решайте сами!» Не знаю, что делать. Михаил Михайлович, миленький, что делать?
Она опять зашлась в рыданиях.
— Альку я знаю. Она как танк. Вся в отца. Тот — кремень. Она его боится, как огня. Я представляю, что будет, если она ему заявит, что беременна без мужа. Этот и убить может, хоть и профессор. Другое дело, если она Серёженьку с собой за ручку приведет. Вот, дескать, папочка, и муж, и ребеночек почти готовенький, не гневайся.
Она горько рассмеялась.
— Да нет, конечно, это я вру. Она давно к нему неровно дышала. Ой, Михаил Михайлович, спасибо, дорогой, что выслушали. Я понимаю, что ничего вы не можете сделать. Но мне стало просто легче. За это и спасибо. Сейчас, я успокоюсь и уйду. Давайте действительно чайку попьем.
* * *
Месяца через три представители обеих семей решали, где устроить новую свадьбу. Наша сторона предлагала ограничиться семейным торжеством. Но неукротимый Юрий Васильевич Архангельский требовал свадьбы, свадьбы и свадьбы. Такой, чтобы всё пело и плясало. Он жил любовью к единственной дочери и искренне считал, что его чувства разделяет всё его окружение. В конечном итоге торжество устроили в «Праге».
Ю. В. был сторонником «Домостроя» и добился того, что мысли и сантименты его супруги Елены были всегда и неизменно идентичны его собственным. Он являлся чуть ли не потомком староверов и дочь воспитывал в показной строгости, хотя души в ней не чаял. Был технарем до глубины души, мыслил конкретными фигурами, и зять, по его мнению, обязан был влиться в семейство как некий замковый камень, окончательно закрепляющий совершенную арку. Дальше должны были пойти детки, которые бы ее украсили еще больше.
* * *
Серьезные разговоры с Сергеем, однако, насторожили тестя. Он понял, что зять собирался просто болтаться в филиале до получения «корочек» о высшем образовании. О дальнейших перспективах сын не помышлял и полагался на свое всегдашнее везение, а пока успешно подторговывал компьютерами и джинсами из-за рубежа, да левачил иногда на моей «Волге».
Ю. В., всю жизнь общавшийся с молодежью, понял, что голыми руками морячка и старшину 2-й статьи не возьмешь. К счастью, он видел, что избранник дочери — парень способный, хваткий, прошедший коли не огонь, то воды, и если заинтересовать его чем-то сто́ящим, ему цены не будет.
Напомню, что филиал готовил специалистов по водоснабжению и водоотведению. И вот в один действительно погожий день на даче, выпив по рюмашке приготовленной Еленой «клюковки», Юрий Васильевич повел с Сергеем разговор о том, что громадный участок, окружавший их загородный дом, совершенно не облагорожен. Затем он вытащил какой-то зарубежный журнал и показал зятю замечательную цветную картинку, на которой был изображен дом с прилегающим участком. Там бил фонтан, детишки купались в бассейне, красовалась декоративная горочка, с которой ниспадал водопад, ровные грядочки опрыскивались каплями воды, травка газона освежалась двигающимся фонтанчиком… И всё это управлялось небольшим пультом в руках мужчины, сидевшего с женщиной в гамаке.
Мужчины обменялись взглядами.
— Осилим? — спросил Ю. В.
— Не знаю, — неуверенно протянул зять.
— А вот ты, молодой-красивый, за это мог бы взяться. Получишь колоссальную практику, кое-где придется, конечно, влезть в теорию и расчеты. Кстати, это был бы и готовый материал для дипломной работы. А главное, ты, брат, и я это прекрасно понимаю, станешь специалистом, которых у нас пока нет! Тебе цены не будет. Это тебе обещаю я, лауреат международной премии «Эксперт 1989 года».
Тесть знал на какие кнопки нажимать. Вскоре в составе кафедры появилась вневедомственная лаборатория «Оптимизация распределения водных ресурсов — домохозяйствам» под руководством С. М. Михайлова. В нее, кроме него, входили три дипломника, специализировавшихся на бурении артезианских скважин, сопутствующей электрике и выборе материалов для перекачки жидкости. Коллектив должен был рассчитать, какое количество воды было необходимо для обслуживания дома с семьей из шести человек с теплицей для овощей, бассейном, фруктовыми деревьями, небольшим огородом, цветником перед фасадом и травяным газоном. Под расход воды необходимо было подобрать трубы определенного диаметра, глубину их залегания, дабы зимой не промерзали, всевозможные рассеиватели, соединительные устройства и т. д. Скорости подачи воды, ее подогрев, расход жидкости в каждом из устройств должны были дистанционно регулироваться компактным электронным пультом.
Практически весь первый год ушел на всевозможные расчеты. Дипломники защитились и продолжили работу в лаборатории уже в качестве сотрудников — Архангельский сумел выбить хорошее финансирование под эту тему. Сергей, по его словам, за это время «сильно заматерел», а главное втянулся и заинтересовался этим направлением. Мы его почти не видели, он был весь в «реализации проекта». Изредка приезжая к нам, он втягивал меня в разговоры о давно мною забытых критериях Бернулли, Стокса и прочих авторитетов по движению жидкостей. Ирка его не видела бог знает сколько времени.
Весь следующий год они «гондобили» эту систему на даче Ю. В. Это была творческая работа. Конечно, был и черновой труд, например копание довольно глубоких канав, в которых прокладывали трубы. Но для этой работы нанимали землекопов. А основное время занимала все-таки оптимизация системы: измерение расходов воды, ее давления, температура в бассейне и т. д.
К концу третьего года работа была завершена. Сын был счастлив и решил не останавливаться на достигнутом, а превратить дачу в «умный дом». На это потребовался еще год. Теперь, лежа на диване с книжечкой или в гамаке, любой член семьи мог с помощью пульта увеличить освещенность комнаты, включить отопление, нагреть воду в бассейне, начать полив деревьев и т. д. А в московской квартире он мог с помощью того же пульта с маленьким экраном посмотреть, что происходит в загородном доме и вокруг него… Красота!
Ю. В. Архангельский был чрезвычайно доволен зятем. Тем более, что к тому времени уже появился и вполне уверенно себя чувствовал на этой планете бутуз, которого, конечно, назвали Юрочкой в честь деда. Но оказалось, что достоинства Сергея Михайловича ценил не только тесть. В один прекрасный день ему сделали предложение, от которого тот не пожелал отказаться: возглавить на Мальорке отделение хорошей, крепкой фирмы, которая внедряла бы устройства для «умных домов и окружающих пространств» в России и странах Восточной Европы.
Сергей с Алевтиной съездили на Мальорку, тихий и спокойный остров на Средиземном море. Он познакомился с сотрудниками компании и обсудил с ними объем работ. Вместе с женой они осмотрели предназначавшиеся им апартаменты и оба поняли, что это просто сказочный вариант. Перед отъездом посетили музей в бывшем картезианском монастыре в Вальдемосе. В келье этого монастыря Шопен и Жорж Санд провели зиму 1838–1839 годов.
С тех пор они там и процветают. Раз в год приезжают на родину, пару-тройку дней лобызаются с родней, затем Алевтина поступает в распоряжение подруг, а Сергей уезжает на дачу и что-нибудь там совершенствует. Юрик, уже инженер в отцовской фирме, приезжает и того реже.
Правда, не скрою, мы любим посещать их гнездышко на Мальорке. Обычно приезжаем на пару недель весной. Летом на этих камнях жарковато.
Загрузка...