Итак, в конце 1980-х годов, в разгар резонирующих друг с другом Перестройки, Гласности и Ускорения я во второй раз вошел в здание президиума нашей Академии наук. Впервые, как, может быть, помнит читатель, в этот прекрасный особняк ХVIII века меня привел Николай Николаевич Никонов еще во второй половине 1960-х. Тогда (простота нравов!) вход был свободным. Но вскоре этим воспользовался некий сумасшедший — создатель вечного двигателя, получивший отрицательный отзыв на свое изобретение. Он проник в особняк, с огорчением узнал, что руководство Академии отсутствовало, и выместил свое негодование на одном из случайных сотрудников: вошел в его кабинет и попросту отрезал ему голову 1. С тех пор у входа появилась милицейская охрана, а попасть внутрь было нельзя без предварительной договоренности, оформления пропуска, словом, большой докуки.
Я, однако, при входе столкнулся с приятной неожиданностью в виде очередных солидных «корочек». Пропуск (бессрочный!) был подписан самим президентом АН СССР! Я поднялся на второй этаж и повернул в правый холл, где друг напротив друга располагались кабинеты президента и одного из вице-президентов. В их «предбанниках» за небольшими столиками сидели две секретарши и с любопытством смотрели на меня. Рабочий день только начинался, и в холле никого, кроме нас, не было. Я, конечно, представлялся им диковинным персонажем. До меня секретарем парткома был один из заведующих отделом президиума, в сущности, «их человек». Теперь же с ними знакомилась таинственная личность, спущенная из заоблачных партийных небес для «интенсификации реакции их коллектива на проходящие в стране общественные сдвиги». Успокаивало их, вероятно, лишь то, что я, по донесшимся до них слухам, был профессором и выходцем из академического учреждения. Мы познакомились, поулыбались друг другу, и секретарша президента АН пригласила меня в его небольшой кабинет.
Заботы больших начальников
Мне показалось, что П.А.Н. был чем-то озабочен. Тем не менее он заставил себя улыбнуться, осведомился о моем здоровье и порадовал меня сообщением, что парткому выделена персональная «волга», которой я могу пользоваться постоянно, в том числе и для поездок в родной институт в свободное от партийных хлопот время. Он понимал, что мне нельзя отрываться от своей лаборатории, поскольку именно моя научная репутация и была важна для работников аппарата президиума.
У нас получился довольно долгий разговор о текущих академических проблемах, в котором мы оба честно пытались нащупать партийную составляющую моей деятельности. Но это ну никак не вытанцовывалось! Академией руководил президиум АН, состоявший из академиков. Я ни по должности, ни по званиям в него не входил. По положению об АН СССР аппаратом президиума руководил главный ученый секретарь (Г. У. С.), тоже, естественно, академик. Кроме того, значительная часть его сотрудников входила в отделения АН, которыми также заправляли члены этой уважаемой организации. Все они были подотчетны президиуму, и нигде не торчали партийные «уши». Мы с П. А. Н. задумчиво посмотрели друг на друга. Мне показалось, что подобие контакта между нами возникало.
И тут П. А. Н. вдруг заговорил о проблеме, которая заставляла его мрачнеть, когда он о ней вспоминал.
* * *
Предшественниками П. А. Н. на посту руководителя Академии наук были знаменитые ученые — Александров, Келдыш, Несмеянов, Вавилов… Эти имена не требовали разъяснений, так как были неразрывно спаяны с высокими достижениями в науке и благородным служением ей.
П. А. Н. не был выдающимся ученым. Когда я спросил о его работах академика Медведцова, тот пожал плечами: «Что-то связанное с климатом». И добавил: «Его рекомендовало Политбюро, настаивая на необходимости тесной связи Академии с руководством страны, а он в тот период входил в правительство».
Не исключаю, что П. А. Н. был, говоря сегодняшним языком, замечательным менеджером. Не берусь судить. Бесспорно, он был человеком порядочным. Но согласившись на почетный пост президента АН, он не учел, что эта должность предполагала наличие у него крупных научных достижений. Возможно, он считал, что высокое положение защитит его от косых взглядов коллег, добившихся не в пример более значительных профессиональных успехов. Однако эта защита срабатывала, к сожалению для него, далеко не всегда. Иногда обидные сентенции по поводу не больно выдающегося в смысле научных достижений президента прорывались в самых неожиданных обстоятельствах. Конечно, академическая среда состояла сплошь из высококультурных и вежливых персонажей, но эти «вежливые» умели так мастерски ужалить, не прибегая к грубым выпадам, что потом долго чесалось в разных местах.
* * *
И сегодня П. А. Н. не смог сдержаться и очень осторожненько, местами иносказательно рассказал мне о сути пренеприятнейшей проблемы, маячившей перед ним. Проблемы, которая действительно могла похоронить его реноме, а то и отправить в позорную отставку. Дело заключалось в том, что в тот перестроечный период проходили выборы в Верховный Совет СССР, этим выборам придавалось колоссальное значение, они постоянно были в фокусе прессы и телевидения. Гласность! В отличие от прежних лет, депутатский состав формировался в том числе и по профессиональному принципу. То есть выборщики от науки должны были тайным голосованием избрать депутатов — представителей ученого сословия. Кое-где эти выборы уже прошли, и в результате среди депутатов оказалось несколько крупных ученых, тогда как часть директоров академических институтов и представителей синекуры были забаллотированы.
Через две-три недели чрез горнило таких выборов должен был пройти и П. А. Н. Не участвовать в них он по своему положению не мог, поскольку предполагалось, что именно президент АН должен возглавить отряд депутатов-ученых. Но П. А. Н. трезво оценивал ситуацию и понимал, что не пройдет через это сито… Было отчего пригорюниться. Тем не менее П. А. Н. был, конечно, опытным руководителем. Он взял себя в руки, вполне добросердечно пожелал мне успехов на новом поприще и дал номер своего телефона на непредвиденные случаи.
Я вышел и потрепался с секретаршами. Вот был замечательный барометр перед входом в высокие кабинеты! Сколько раз сияющие или нахмуренные лица этих женщин позволяли мне должным образом подготовиться к началу разговоров! Сколько раз общение с ними поднимало настроение перед неожиданными задержками аудиенций!
Народ вообще любил кучковаться в этом холле. Там с удовольствием общались. Кто-то ждал вызова, а кто-то, наоборот, хотел встретить выходивших из начальственных дверей, чтобы получить первую информацию. Здесь зарождались и глохли слухи…
В холл выходили и сотрудники с наградами, которые вручал президент Академии наук. Однажды при мне из его кабинета вышел сияющий Папанин — помните этого известного полярника? — которому П. А. Н. только что вручил очередной знак отличия. Лауреату уже было под 90, но он ощущал себя вполне «на ходу». Я подошел и поздравил его.
— Как настроение, Иван Дмитриевич? — спросил я.
Он обнял меня, совершенно незнакомого ему человека, и доверительно промолвил:
— Ты знаешь, чувствую себя так, как будто мне перо в задницу вставили, так бы и полетел!
Начало «эксперимента»
Расставшись с президентом, я понял, что ни на йоту не приблизился к пониманию сути моей предстоящей деятельности в президиуме. И отправился знакомиться с главным ученым секретарем, академиком Г. У. С., — он как раз и являлся руководителем аппарата, который я вроде бы должен был окормлять. Ф. Ф. в ЦК КПСС когда-то говорил мне, что Г. У. С. был тесно связан с их отделом науки, не заносился и вообще был «мужиком неплохим».
Встретили меня исключительно доброжелательно. Секретарша принесла чай с баранками, и Г. У. С. проинформировал меня, что партком занимает четыре комнаты и помимо меня в его штате числятся моя секретарша, машинистка и полностью освобожденный от иных функций сотрудник — заместитель по организационной работе. Его обязанности — собирать взносы, организовывать всевозможные мероприятия — поездки в колхозы, выезды на овощные базы, митинги, демонстрации и т. д. Из уважения к президиуму райком партии также прикрепил к нашему парткому женщину, кандидата философских наук, для организации идеологической работы в подразделениях. Поскольку весь аппарат курировал сам Г. У. С., моя задача, по его мнению, заключалась в создании и поддержании теснейших связей с вышестоящими партийными органами, улавливании малейших вибраций наверху и предупреждении в зародыше любых негативных тенденций. Залогом успеха, объяснил Г. У. С., была моя неразрывная уния с ним.
На этом мы расстались, и я пошел знакомиться с подчиненными — секретаршей, машинисткой и идеологической барышней. Своего боевого заместителя Стаса Малошенко я давно знал как шустрого инструктора райкома комсомола, а затем и партии.
* * *
Вечером я позвонил Медведцовым. Я им, конечно, рассказывал, что меня «упекли» в президиум. Их мнения резко разделились. Александр Серафимович считал, что, соглашаясь на этот вариант, я занимаюсь дураковалянием, а Мария Николаевна, напротив, полагала, что это исключительно интересный жизненный эпизод, через который мне непременно следовало пройти. Мне хотелось как-нибудь пересечься с ними и рассказать о начале своего «эксперимента», а кроме того, и обсудить с А. С. ряд академических проблем, которые выявило мое общение с П. А. Н. и Г. У. С.
Трубку подняла Маша. Чувствовалось, что она была не в духе. Выяснилось, что А. С. находился где-то на Дальнем Востоке и исправлял «косяки» за одним из вице-президентов АН. Но больше всего ее бесило то, что тот, будучи депутатом прошлого созыва, выступал сейчас перед народом в теплом Краснодарском крае, надеясь, что его повторно выберут в Верховный Совет СССР от этого региона.
— Боится, что в Москве его прокатят выборщики от научных организаций, — раздраженно заявила она.
Мы договорились встретиться семьями после возвращения А. С.
* * *
Информация Маши не выходила у меня из головы. Я посмотрел справочник и обнаружил, что П. А. Н. уже много лет являлся депутатом Верховного Совета РСФСР от Гродненской области. На следующий день я ему позвонил и сообщил, что у меня есть конструктивное предложение по его депутатству. Он пригласил сразу же подъехать к нему. Встретились мы уже не в президиуме, а в директорском кабинете института, которым он руководил. Я поделился с ним своей идеей, встретил полное понимание и предложил сразу же из его кабинета позвонить «по вертушке» первому секретарю Гродненского обкома партии.
Представившись, я сообщил тому, что партком президиума Академии наук СССР в настоящее время рассматривает вопрос о выдвижении президента АН в депутаты Верховного Совета СССР. Учитывая огромное значение академии в жизни страны, мы считаем, что выдвигать его должны не только научные коллективы, но и более широкие массы трудящихся. П. А. Н. является депутатом Верховного Совета РСФСР от Гродненской области. Нам представляется политически правильным попросить руководство области выдвинуть президента АН в депутаты Верховного Совета СССР от их региона. В выдвижении приняли бы участие и научные сотрудники и — самое главное — широкие слои населения области.
Я еще что-то объяснял, но уже было понятно, что моему собеседнику был чрезвычайно симпатичен этот вариант, поскольку, как позднее выяснилось, его беспокоило выдвижение в их области нескольких диссидентствующих популистов.
Вы спросите, неужели такое очевидное решение проблемы не приходило в голову хитроумному П. А. Н.? Конечно, приходило. Но что он мог предпринять на своем уровне? Сознаться членам политбюро, что его «прокатят» выборщики от науки, и попросить разрешения на выборы в провинции? Позвонить первому секретарю Гродненского обкома партии и «поскрестись» насчет возможностей выдвижения от населения этой области? Нет, он был гордый человек! Для реализации такого замысла необходим был мощный внешний «общественно-политической» импульс. Потому, надеясь на то, что я подключусь к ее решению, он и рассказал мне о своей проблеме. А теперь произнесите вслух: «По рекомендации парткома президиума Академии наук СССР…» Согласитесь, это был безотбойный вариант! Конечно, П. А. Н. рисковал, доверившись мне — «темной лошадке» для него. Но время поджимало, и он выиграл!
Большой улов
Через неделю мы отправились в Гродненскую область. Мы — это П. А. Н., его помощник (охранник, носильщик и дядька) Тит Флорыч и я. Нас встретили по-королевски и поселили в бывшем загородном имении польского магната. Оттуда на маленьком минивэне мы и разъезжали в течение недели по области. П. А. Н. уже десять лет был депутатом их краев, его знали хорошо и очень тепло принимали. Народ, надо сказать, тогда относился к Академии наук с большой симпатией.
П. А. Н. дважды выступил в Гродно, несколько раз в Лиде и Слониме. Для его встреч с избирателями в городах выделяли либо театральные помещения, либо киноконцертные залы. Выступал он, надо сказать, весьма успешно — с одной стороны, солидно (президент АН!), с другой — очень живо: задавал вопросы залу, рассказывал как бы по секрету интересные эпизоды своей деятельности…
На всякий случай я пару раз побывал на встречах с публикой его конкурентов. Смешно сказать, но главное, о чём они говорили на их выступлениях, — что надо отобрать у обкома партии загородное здание, в котором мы как раз жили, чтобы разместить в нём музей льноводства или филиал центра разведения зубров, или что угодно — главное, отобрать!
Конечно, П. А. Н. одержал впечатляющую победу. На радостях мы втроем отправились на рыбалку. Недалеко от обкомовской дачи протекала небольшая речушка, на мостике через которую и развернулась наша рыбная эпопея. Орудием ловли был так называемый паук — подобие раскрытого зонта, только бо́льших размеров, у которого вместо ткани была мелкая сетка. Этого паука мы опускали с мостика в речку, которая, как уверяли сотрудники дачи, кишела рыбой, — и поднимали.
Опустив и подняв «зонтик» несколько раз, я не выловил ничего, кроме нескольких травинок. Помощнику президента повезло не больше. Мы передали паука П. А. Н. Я понимал, что всё это дохлый номер, но живописное место, свежий воздух, да еще и рыбная ловля — отличный способ провести время!
Президент опустил ловильный агрегат, подержал его немного в воде и поднял. В нём билось несколько мелких рыбешек. Помощник собрал их и поместил в небольшую корзину. П. А. Н. вновь забросил невод — и на сей раз вытащил парочку рыбок покрупнее. Они заняли в корзине заметное место. И в третий раз у него был улов! Видимо, начался рыбий жор.
Я попросил у П.А.Н. паука и опустил его в воду. Подержал чуть-чуть, как он, и вытащил. Ничего! Еще раз — тот же результат. Третий раз — по нолям. Я ничего не понимал. За дело взялся Тит Флорыч, просто дрожавший от нетерпения. Он забрасывал паука раз пять! И не выловил ни-че-го.
Видимо, жор прошел, подумал я. Мы передали снасть президенту, думая, что ловля идет к концу. К нашему удивлению, она оказалось полна рыбы. Улов уже не умещался в корзинку, а П. А. Н. всё не унимался, таскал и таскал добычу.
Я не выдержал и снова взялся за дело. Поверьте, я забрасывал мистический агрегат раз десять — ничего! То же и у растерянного Флорыча.
Надо отдать должное П. А. Н. — он держался великолепно. Ни грана превосходства, абсолютное хладнокровие профессионала. Правда, в конце он поставил жирную точку, повергшую нас в совершеннейшее отчаяние. Он в очередной раз взял паука у помощника, опустил его в последний раз и снова вытащил с рыбой. Я молча вытаращился на него.
— Михаил Михайлович, — сказал он, — я рыбак.
Вы, конечно, вольны не поверить в эту историю. Но она как неразрешенная загадка до сих пор стоит перед моими глазами.
Поездка в Беларусь удалась во всех отношениях.
«Что я здесь делаю?»
В Москве я вернулся к своему довольно монотонному существованию. Утром приезжал в президиум, проходил в комнаты парткома, здоровался, подписывал бумаги, которые мне готовили Стас и идеологическая дама по имени Алевтина Семёновна, и уезжал в институт, где работал до вечера. Затем возвращался в президиум, убеждался, что там ничего не изменилось, и уезжал домой.
Несколько раз я присутствовал на заседаниях президиума АН в левом холле на втором этаже, которые вел П. А. Н., и даже занимал место за огромным общим столом. Но, честно сказать, мне было там довольно неуютно, поскольку вопросов, которые бы касались меня, никогда не возникало, поручений мне не давали, и меня не покидало ощущение, что академики смотрели на меня как на человека, которому попросту нечем заняться. Я перестал ходить на эти «седалища».
Практически то же самое я чувствовал и на оперативках у президента. Они проводились примерно раз в две недели. На них присутствовали вице-президенты, Г. У. С. и руководители крупных блоков аппарата. Со мной вежливо здоровались, но предпочитали не встречаться взглядами, поскольку у меня он, видимо, был всегда вопросительный, а на лице написано: «Что я здесь делаю?»
Самое забавное заключалось в том, что абсолютно все воспринимали мое общественное безделье как должное. П. А. Н., очевидно, решил для себя, что я могу оказаться полезным ему еще для каких-нибудь целей, а пока просто должен находиться в пределах досягаемости. Г. У. С. был уверен, что я в контакте с партийными верхами всех уровней. Ребята в райкоме, горкоме и ЦК были счастливы полным отсутствием каких-либо проблем в моей епархии.
При этом Стас исправно собирал партийные взносы, вовремя направлял народ по соответствующим разнарядкам в колхозы или в другие подобные места, раз в месяц организовывал партсобрания в отдельных коллективах с обсуждением хода Перестройки и Ускорения. Идеологическая дама зорко следила, чтобы во всех подразделениях аппарата проводились политучеба и политинформации, машинистка исправно печатала мои научные статьи, а моя секретарша не ленилась отвечать на телефонные звонки и передавать мне нужную информацию. Все были при деле…
* * *
Так продолжалось месяца два, пока я не устыдился своего ничегонеделания и не задумался, поскольку все-таки не был прирожденным лодырем. Я обратил внимание, что ко мне стали довольно часто обращаться за советами по разным поводам секретари партийных организаций научных учреждений и институтов. Звонили даже из провинции. Я смекнул, что их перенаправляли ко мне отделы науки партийных органов, и что я становился кем-то вроде дуайена партийных секретарей институтских организаций.
А вопросы зачастую были не из простых. Дело шло к многопартийности. В этой ситуации люди хотели понять, например, следует ли по-прежнему заслушивать ежегодный отчет директора на заседании партбюро учреждения. Или, скажем, был звонок с Алтая: там секретарь обкома полагал, что в создавшейся ситуации партийная организация института должна взять власть в свои руки и убрать из руководства лиц, явно тормозящих перестройку, включая директора…
Мне пришла в голову идея создать при парткоме президиума АН совет секретарей парторганизаций академических институтов, разбросанных по всей стране. Но для этого нужно было выяснить их запросы и вообще посмотреть, что там происходит. С этими идеями я поехал в отдел науки ЦК КПСС. Меня поддержали и предложили в составе небольшой делегации проехаться по городам и весям, после чего и решить вопрос о создании совета.
Сказано — сделано. Через неделю «Большая Тройка» — я, секретарь партбюро одного из физических институтов Г. В. Барашков и сотрудник отдела науки ЦК КПСС — двинулась на рекогносцировку. Мы проехали по всем академическим центрам страны и встретились с массой директоров, секретарей партбюро, активистов, любопытствующих сотрудников… Поскольку в состав делегации входил работник ЦК КПСС, нас принимали на самом высоком уровне. Местные партийные руководители, да и директора институтов не скупились на внимание. Мы закончили свой «поход» на Дальнем Востоке. Что говорить, за эти три недели вымотались так, что во Владивостоке, в прекрасном «люксе» обкомовской гостиницы мы все трое без сил, не раздеваясь, рухнули на свои кровати и проспали бы сутки, если бы нас не разбудил водитель, чтобы отвезти в аэропорт.
После нашего возвращения в Москву был создан Совет секретарей партийных организаций науки (ССПОН) под моим председательством. Он начал успешно действовать, мы подготовили и провели первую конференцию, о которой я даже доложил Генеральному секретарю ЦК КПСС. Для нас — в сущности, обычных научных сотрудников — это был дополнительный и очень полезный канал общения единомышленников в то мутное неопределенное время.
Создание ССПОНа чрезвычайно импонировало руководству АН СССР. Г. У. С. однажды заявил в прессе, что это свидетельствует об авангардной роли Академии в процессах перестройки.
П. А. Н., добавив к информации о Совете несколько по настоящему крупных научных достижений, в одном из докладов просто объявил Академию наук флагманом перестройки. Никто не возражал.
За Великой Китайской стеной
В марте 1989 года представители АН СССР посетили Китайскую народную республику. Это был исключительно важный, первый официальный визит делегации нашей страны в КНР после долгого перерыва. Хотя компартии наших держав уже давно никак не сотрудничали, меня включили в состав делегации, дабы подчеркнуть роль КПСС в жизни Академии и попытаться завязать контакты с парторганизациями институтов.
Мы посетили Пекин, Шанхай и Гуанчжоу. В столице нас разместили в «Запретном городе», в красивейших особняках. П. А. Н., как правило, пропадал в нашем посольстве или на официальных приемах, а бо́льшая часть делегации была разбита по «специальностям» и посещала институты соответствующего профиля. Меня отрядили в группу одного из наших вице-президентов (В. П.) для посещения институтов химического профиля. При этом в Пекине состоялось лишь несколько официальных приемов, никакие учреждения мы не посещали, но зато нас очень много возили по разным достопримечательностям, включая Великую Китайскую стену. Что говорить, там было что посмотреть!
А в Шанхае нас поселили в классной гостинице, после чего мы также на целый день были предоставлены сами себе. Утром после завтрака я вышел на улицу. День был какой-то пасмурный. По тротуару мимо отеля молча и сосредоточенно двигалась влево масса народа. Все они были одеты в темную одежду. Я подумал, что эта публика идет на какое-то мероприятие, поток скоро иссякнет, и тогда я поброжу по городу, благо что нас снабдили всевозможными схемами Шанхая. Прошло пять, потом десять минут — поток не ослабевал. Я посмотрел на другую сторону улицы — там было то же самое: бесчисленное количество мужчин и женщин в одинаковых темных одеяниях мрачно и абсолютно молча двигалось в противоположном направлении. А по шоссе так же угрюмо направлялась куда-то толпа серых велосипедистов.
Тем не менее я решил пройтись до набережной местной реки Хуанпу. Влился в людской поток и пошел с его скоростью. Никто не обращал на меня ни малейшего внимания, я не интересовал абсолютно никого. Люди как зомби сосредоточенно смотрели вперед и шли, шли, шли. Создавалось впечатление, что у них нет никакой цели, кроме одной — двигаться вместе с толпой. Впереди, сзади меня, с боков шла молчаливая масса. Мне стало дурно. Поверите — я с трудом, лавируя, ушел влево, к стенам каких-то зданий, и так по стеночкам добрался до своего отеля. В номере я лег, пришел в себя и больше из гостиницы не выходил.
На следующее утро нас с В. П. доставили на автомобиле в Институт органической химии. Мы полчаса побеседовали в дирекции, располагавшейся в отдельном здании. Сразу же скажу, что здесь и во всех последующих встречах была неизменно очень доброжелательная атмосфера.
Потом нам дали сопровождающего и отправили в лабораторный корпус. Наш попутчик, китаец почтенного возраста, с трудом нес какой-то тяжелый агрегат. Я не мог понять, что это. Закрадывалась даже мысль, что это нечто вроде подслушивающего устройства. В корпусе мы поднялись на второй этаж и вошли в довольно пустынную лабораторию. Пахнуло бедностью. Такие комнаты я встречал только в каком-нибудь Лаосе или Камбодже. Повеяло и холодом — корпус не отапливался, притом что в марте в Шанхае было прохладно. И вот тут сопровождавший нас старичок с трудом поднял свой аппарат на лабораторный стол, снял с него кожух и начал дуть. Угли, оказавшиеся внутри устройства, стали краснеть. Старик наподдал. Угли раскраснелись, и среди них даже показались язычки пламени. Потеплело. Мы с ВП зааплодировали. Но принимавший нас профессор, руководитель лаборатории, знаками дал понять, чтобы мы не обольщались и не снимали верхнюю одежду.
Мы поговорили о химии. Она была довольно простой и определялась, конечно, наличием или отсутствием реактивов. Современных приборов не было вовсе. Такая же обстановка была и в лабораториях других институтов, которые мы посетили в Шанхае и Гуанчжоу. Тем не менее мы отметили, что сотрудники прекрасно знали литературу, в том числе наши последние работы, и четко понимали, в чём нуждались. Почти все лаборатории пытались завязать связи с университетами США, посылали туда аспирантов и, безусловно, верили в их возвращение. Они жили надеждой на будущее.
На этом мы распрощались. Замечу еще раз, что отношение к нам было чрезвычайно благожелательное. На партийные контакты, однако, китайцы категорически не шли, мило улыбаясь и делая вид, что они совершенно не понимают, о чём идет речь.
* * *
Так получилось, что впоследствии я примерно каждые лет десять посещал с лекциями китайские университеты уже по их приглашениям. И каждый раз я поражался колоссальным изменениям, происходившим в стране. Я видел, какие прочные связи устанавливаются между китайскими и иностранными, главным образом американскими учебными заведениями, на какую современную химию переходили лаборатории, которые мы с В. П. посетили в 1989 году, и какими уникальными приборами нового поколения они оснащались.
Прямо перед ковидом, году в 2019-м, мы с коллегой, профессором из нашего института, объехали с лекциями все университеты Тайваня. Прекрасно оснащенные, современнейшие центры — они были кальками с лучших американских научных учреждений.
А еще через полгода мы с ним попали на конференцию в Большом Китае. Нас пригласили посетить пару университетов, и я не обнаружил разницы между ними и теми, что мы видели на Тайване.
А посмотрите на улицы китайских городов! Они уже забиты не пешеходами, а автомобилями. На тротуарах вы уже не встретите публику в темных одеяних. На жителях одежда в ярких, сочных, светлых тонах. Жизнерадостность переполняет города. В парках по вечерам танцуют пенсионеры… Помните картину Китая 1989 года, которую я вам рисовал? Вот и я не могу забыть. Прошло-то всего лет тридцать…
* * *
Итак, в президиуме я наконец нашел свою нишу. И успокоился. Дела в институте шли прекрасно. Но тут подоспел ГКЧП… Всё рухнуло. К радости сотрудников своей лаборатории и к своей собственной радости, я вернулся в институт и уже никогда не отвлекался на общественную деятельность. Начиналась новая эра…
Михаил Михайлов
1 Предыдущие тексты можно найти по ссылке: www.trv-science.ru/tag/mihail-mihajlov.
Напоминаем, что этот цикл воспоминаний — литературное произведение, в котором реальность соседствует с выдумкой. — Прим. ред.
Загрузка...