О чём можно еще писать, если наступила осень, самое прекрасное время года? Свет в августе, преддверие света в сентябре, продолжает радовать глаз. Кудрявая тень от постепенно желтеющей липы, скамейка, на которой можно присесть по-стариковски, сидеть и смотреть и ничего не делать… Мимо едет коляска, ведомая парой родителей, в коляске сидит рыжий пацан в оранжевом комбезе и отчаянно и радостно машет мне рукой. Машу́ ему в ответ, и пока он едет мимо, а я сижу, мы продолжаем долго и смешно махать друг другу. Чем еще можно дополнить идиллию этой картины?
* * *
Недавно умер Петер Надаш (14.10.1942–26.08.2026), еще один внезапно любимый писатель (внезапно — потому что с относительно недавних пор). Особенно мне приглянулись его эссе, и если бы правила игры позволяли, я бы просто процитировал целиком что-нибудь из сборников «Золотая Адель» или «Путешествие вокруг дикой груши». Кто про что, а вшивый про баню: в первом из упомянутых, среди прочего, внезапно обнаружился японский след — см. его эссе «Мерцающие детали». Узнав о смерти автора, я купил в знак памяти о нём книгу под названием «О любви земной и небесной». И понеслось, как по заказу: упоминается Ролан Барт, ссылки на Фуко и полемика с ним, и т. д., и т. п., Эхо и Нарцисс, Сократ и Алкивиад, случаи из жизни, венгерский мат… невольная рифма, можно стереть, текст не готов даже на треть.
* * *
Осенью мне всегда вспоминается главный, на мой взгляд — можно сказать, программный в японской литературе рассказ про осень — «О — Осень» Осаму Дадзая. Тут, будь моя воля, я бы опять умолк (осенью вообще хочется помолчать, а не писать очередную колонку), предоставив слово автору. Чудная вещица, филигранная, практически стихотворение в прозе. Несмотря на уже существующий перевод, мне захотелось в свое время его пере-перевести, что я и сделал с огромным удовольствием. Речь в рассказе идет о том, как работает писатель. Автор приглашает нас на свою писательскую кухню, показывает свои ящички и заготовки, демонстрирует картотеку. Надо тебе, положим, написать про осень — и вперед: открываешь, что там накопилось на букву «О», потому что «осень» — на «о». В японском, правда, осень на «А», потому что «аки». В таком небрежно-циничном тоне всё это говорится, но кратко и ёмко звучат все коронные дадзаевские минорно-декадентские мотивы. И разруха после землетрясения, и эфемерные инсекты с эфемерными же травками (космея), и какие-то случайные обрывки разговоров в духе Джойса, о которых сам автор якобы (а то и в самом деле) уже и не помнит, к чему это и вообще о чём. Трогательный рассказ, трепетный, какой-то такой золотой, как осенний лист.
* * *
Японская осень — чуть ли не самая осенняя осень из всех «национальных» коммерческих проектов мирового рынка развлечений, если позволить себе такой циничный язык. Даже культурный фестиваль такой в Москве был одно время, кино там показывали, всякие прочие активности. Момидзи, любование… Любят эти японцы любоваться, как будто самой природой созданы для всяческих медленных созерцательных практик, и так это у них заразительно выходит, что на целый мир удалось растрезвонить, всех увлечь этими красными своими клёниками.
* * *
Моя первая японская поездка пришлась как раз на осень, я прилетел в Токио в самом начале октября. Ну что сказать, и в самом деле сказка. В общежитии, располагавшемся в районе Митака, исторически связанном с Осаму Дадзаем, а на современном этапе — с Миядзаки (там неподалеку его музей студии Ghibli), начинали постепенно желтеть деревья гинкго, постепенно как-то сами собой ставшие моими любимыми местными древесными породами. Листики-веерочки, кисловато-сладковато-терпкие плодики, похожие на абрикосы, источали тем более явственное амбре оттого, что их давили своими шинами студенческие велосипеды. В окрестных суси-барах начинались осенние сезонные рыбные предложения: кампати, кохада, саба… По улицам рекламные плакаты уверяли в том, что осень — это время, когда надо пить хайбол, проще говоря, виски с содовой и кубиком льда. Да, нас учили, что сезонность в Японии определяет всё — от поэзии до путешествий, — но никогда я еще не оказывался в мире, где даже гастрономия настолько сезонна.
* * *
На голой ветке ворон сидит одиноко… осенний вечер… унылая пора! очей очарованье!… вот тебе, пожалуйста, очевидное побратимство, не притянутое за уши. В свое время, давным-давно, даже книжка такая вышла: «Пушкин в Японии». А и в самом деле, любопытно было бы себе представить Пушкина в Японии! Едет такой себе в рикше к девкам в Фукагаву… и рисунки Резо Габриадзе для пущей убедительности.
* * *
Резо Габриадзе в свое время нарисовал целую серию набросков-рисунков на всякие пушкинские мотивы, они частично вошли в книгу Битова и Габриадзе «Метаморфоза». Норштейн в свое время нарисовал Басё, тот у него двигается, гонится за шляпой, кругом осень. Еще в свое время в музее Востока прошла выставка художника Мая Митурича и японского каллиграфа Рюсэки Моримото. Жена этого Моримото (Интернет, правда, подсказывает, что дочка, ну и как проверить?) тоже оказалась каллиграфом, или каллиграфессой, короче, она изобразила в классической хэйанской манере «Письмо Татьяны к Онегину». Ничего не понятно! Зато красиво.
* * *
Письмá Татьяны к Онегину в японской скорописи, к сожалению, у меня не нашлось, зато в одном интернет-блоге сыскался японский образец для упражнения в каллиграфии шариковой ручкой, текст выбран такой (даю в оригинале шрифтом, а в переводе на японский — картинкой):
Но не хочу, о други, умирать,
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать,
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья…
Александр Беляев