Защита со слезами на глазах

Продолжаем публикацию глав из будущей книги нашего постоянного автора Михаила Михайлова¹.

Советоваться по поводу защиты диссертации, да еще при уходящем в мир иной Н. Н., мне было не с кем. Жена только обняла бы меня, расцеловала, и у меня стало бы теплее на душе. Группа, конечно, хотела, чтобы доктором наук стал я, так как это гарантировало бы спокойное продолжение исследований. Но чего хотели сильные мира сего, кроме А.С., я не знал. Валентина молчала. Она практически жила в клинике, где лежал муж, и мы виделись лишь урывками. Однажды я спросил ее, могу ли я повидать Н. Н. Она вздохнула:

— Конечно, Миша, обязательно. Мы говорили об этом. Просто он пока не готов, никого не принимает.

Но где-то спустя неделю она позвонила мне и предложила встретиться с Н. Н. через пару дней, если я буду свободен. Конечно, я согласился.

Встреча была много проще, чем я себе представлял. Н. Н. выглядел почти как обычно, болезнь выдавала какая-то чуть заметная желтизна. Он сидел в пижаме на кровати, напротив него поставили стул, на который я и воссел. Я для себя решил, что мне следует избегать пауз, вещать и вещать без перерыва. И я в подробностях рассказывал Н. Н. о своем пребывании в Швеции, напирая на то, как ждали его в Стокгольме и Лунде, и передавая приветы от знакомых профессоров. Валентина тоже была в комнате. Она присела на краешек кровати и — я чувствовал это — одобрительно слушала меня. Что-то я, конечно, присочинял, мы все ощущали эти придумки, но мой рассказ явно отвлек его от постоянных мыслей. Н. Н. вдруг рассмеялся и сказал:

— Хорошо излагаете, Михаил Михайлович!

И обратился к Валентине:

— Как, Валюш, возьмем мальчонку в аспирантуру?

Валентина вдруг захлюпала.

— Ты что? — забеспокоился Н. Н.

— Да расчувствовалась просто. Как будто вчера всё было.

— Это ведь Валентина настояла, чтобы я тебя взял. А у меня свободной минуты не было, я готовил доклад к коллегии министерства. А она вдруг с ножом к горлу, возьмем да возьмем этого неудачника с потерей в аспирантуре семи месяцев. Это был полный нонсенс: она тебя в глаза не видела, не представляла, умеешь ли ты работать, не знала, на какую тематику тебя посадить, но тем не менее привязалась ко мне: вынь да положь, бери и бери. Спасло тебя извечное мужское желание потрафить любимой женщине. Подумал: да ладно, пойду навстречу. Где наша не пропадала! Кто же знал, что ты ходы найдешь в корреляционные уравнения?

Валентина почувствовала, что ей тоже надо что-нибудь добавить. Она взяла себя в руки, пересела на свободный стул и вспомнила об одном из ранних эпизодов моего становления.

— Месяца через три после зачисления в отдел вам же, Миша, предстояла аспирантская переаттестация. Я была в то время в Швеции, и Николай Николаевич решил на всякий случай проверить выступление перед комиссией неожиданно свалившегося на него аспиранта. Он пришел в ужас, не услышав ничего, кроме мекания и бекания. Пара репетиций не изменила положения.

Она положила руку на плечо Н. Н.

— С его слов, вы нервничали, сбивались, начинали снова, производили впечатление человека, которого познакомили с теорией, но так ее и не понял. Николай Николаевич позвонил мне и сказал, что завтра будет заседание аспирантской комиссии, что дело дохлое и вас вряд ли переаттестуют. Зная, что я симпатизирую вам по непонятным, правда, мне самой причинам, он обещал договориться с ректором университета, чтобы вас восстановили у них в аспирантуре. Мне было жалко терять вас, но я ничем не могла помочь.

— Валюша, я дорасскажу, — вмешался больной. — Это одна из моих любимых историй. В такой дурацкой ситуации я, пожалуй, не был никогда. Я совершенно не представлял, что скажу комиссии по переаттестации аспирантов. Что я совсем недавно его взял в аспирантуру с потерей полугода, потому что меня уговорила Валентина Сергеевна, которая его в глаза не видела?!

Он засмеялся, глядя на Валентину. Я тоже посмотрел на нее. Как же она была счастлива в эти минуты, забыв обо всем! А он продолжил:

— Не скрою, Михайлов произвел хорошее впечатление, предложив оценить вещество с помощью корреляционных уравнений. А теперь он ничего не может рассказать об этом. Такое впечатление, что его кто-то другой надоумил. Что произошло? И как мы с Валентиной выглядим в этой ситуации? Кошмар!

Итак, Михаил вышел на небольшой подиум, где висели его плакаты. Я закрыл глаза и пожалел, что не могу заткнуть уши. Он начал с предисловия, над которым мы бились накануне, и на удивление гладенько его изложил. Я открыл глаза и просто оторопел: Михаил с указкой прогуливался перед членами аспирантской комиссии, демонстрировал на плакатах свои результаты и излагал планы дальнейшей деятельности. Если бы ты видела, с какой уверенностью! Члены синклита активно задавали вопросы, особенно этот живчик Медведцов, и Михаил в высшей степени достойно отбивался. Все приняли аттестацию как должное, поскольку не представляли предыдущих страстей. Было, Мишка? — опять засмеялся он.

— Было, — согласился я, вспомнив тот давний эпизод. Мне, тогда еще неопытному оратору, в сущности, первый раз выступавшему перед высокопрофессиональной аудиторией и страшно нервничавшему, надо было просто выучить текст наизусть, что я в конечном итоге и сделал.

Это был короткий миг, когда мы были опять едины и счастливы в воспоминаниях. Но мне хватило его, чтобы принять окончательное решение.

* * *

…Валентина Сергеевна защитила докторскую диссертацию примерно через год после похорон Николая Николаевича. Писали мы ее вместе довольно долго. Первые три месяца она почти не могла работать: приходила во второй половине дня, подолгу задумывалась, иногда вынимала платочек, и я понимал, что в ближайшие пару часов лучше ее не тревожить. Несколько раз она уговаривала меня пожалеть ее и защищаться самому. Но я, приняв решение, был непреклонен.

Дополнительная сложность заключалась в том, что мы должны были заносить свои записи в специальные блокноты, причем лишь в часы работы секретного отдела. Компьютеров тогда не было, писали ручками, после чего материал перепечатывали машинистки. Неудачные тексты приходилось не править, как сейчас, а переписывать или вписывать исправления между строчек и на полях, а также использовать всевозможные значки и условные изображения, чтобы машинистки могли понять правку.

В тот период я попросил Валентину Сергеевну собрать все отчеты и оттиски публикаций, расположить их по главам, разделам и сложить в отдельную папку. С этим она худо-бедно справилась. Через какое-то время она, к счастью, собралась, привела себя в порядок и профессионально описала материал на основе этой рубрикации. Я, помимо своей основной работы в группе, соединял эти куски единой идеей и добавлял заключительные сентенции. По завершению каждой главы мы вычитывали написанное, обсуждали, добиваясь консенсуса, и отдавали печатать машинисткам. К моменту защиты, надо сказать, Валентина Сергеевна уже была в хорошей форме.

Одним из оппонентов ее докторской диссертации был, конечно, академик Медведцов. К тому времени наши отношения с ним наладились, чему, несомненно, поспособствовала Мария Николаевна. Она и здесь оказалась «хладагентом»: долго успокаивала мужа, разбушевавшегося, узнав, что я отказался защищаться в пользу Валентины. Кроме того, у меня в группе возникло очень перспективное направление, связанное с созданием элементов для оптической памяти и вычислительной техники. Тонко чувствовавший запах успеха А. С. смекнул, что дело запахло входившими тогда в моду компьютерами, понял, присмотревшись, что никто не собирается «гнобить» наш коллектив, что докторская у меня на ходу, и приступил к любимому занятию — размышлениям, куда бы меня потом пристроить, чтобы мы могли вместе «выстрелить». Защита Валентины прошла, как сказали бы космонавты, «штатно». Материал был добротным, оппоненты — один другого весомее. Она держалась очень уверенно, и голосование было единогласным. Не было никакого намека на то, что могли быть какие-то иные варианты.

* * *

Защита совпала с очередными наскоками государства на пьянство, алкоголизм и вообще на спиртное. Чтобы не дразнить гусей, наша группа — Лариса и несколько приятелей Валентины — поехала праздновать к Медведцовым. Маша, оказывается, давно предложила этот вариант Валентине, и они постепенно покупали всё необходимое. Должен сознаться, что, руководя коллективами и имея богатый опыт в проведении различных форумов, я неизменно восхищался умением женщин спокойно и очень продуманно организовывать любые мероприятия. Приятным и совершенно неожиданным сюрпризом оказалось присутствие Сало Клиновича, прибывшего по приглашению академика на какую-то конференцию в Москве.

У Медведцовых нас встретил и Иван Крученя, который, естественно, не мог находиться на закрытой защите Валентины. Меня с ним когда-то познакомил Н. Н., возле которого крутились оба Кручени. Пока все рассаживались и знакомились, Иван успел нашептать мне, что он, наконец, покончил с наукой и теперь представляет в Москве фирму «Опель», а также помогает отцу, который теперь руководит целым кустом автозаводов, реализовывать их продукцию за рубежом. Он подарил мне карманный справочник «Опеля», в котором Иван с сонмом полуодетых красавиц рекламировали продукцию фирмы, стоя у гоночных автомобилей на фоне гор и глядя в таинственную даль.

Я, как водится, главенствовал в честной компании. Коснулись того, какой счастливый сегодня день для Валентины.

— Как, Валентина Сергеевна, вы согласны, что это самый счастливый момент в вашей жизни?

— Нет, нет, — покачала головой Валентина. — Я не буду оригинальна. Для меня самый счастливый день был, когда я на квартире у Ивана — помните? — познакомилась с Николаем Николаевичем. Мне очень трудно передать это ощущение… Когда ты понимаешь, что всё, что было в тебе, всё, что ты есть, чем наполнена к сегодняшнему дню, всё это — ради того неожиданного события… Ради встречи, которая, к счастью, произошла…

Конечно, она полезла за платком.

— Валюша, — воскликнул я. — Но вам, простите, всего полтинник! Вам еще жить да жить! Дочь успешно вышла замуж, появился внук, жизнь только начинается!

Валентина промокнула глаза платочком и серьезно ответила:

— Да, я согласна.

Дальше я предложил А. С. рассказать о самом счастливом дне в его жизни. Он усмехнулся:

— Давненько я это не вспоминал. Когда я был ребенком, мы какое-то время жили на окраине Москвы. В начале тридцатых годов, в разгар борьбы с троцкизмом, «доброжелатели» сообщили верхам, что Троцкий высоко ценил талант моего предка-архитектора и даже заказывал ему проекты нескольких частных строений. В связи с этим нас выселили из центра и временно поселили в странном одиночном кирпичном здании в давно разграбленной подмосковной усадьбе. Там же обреталось еще несколько семей, не пришедшихся ко двору архитекторов. А напротив нас в бараке обитала семья конюха дяди Васи. Тогда еще на окраинах больших городов лошадки были в ходу. На маленькой бричке он возил архитекторов по их объектам. Дядя Вася был «чуносый», у него не было кончика носа. Мы, дети, верили, что в далекой молодости дядя Вася дрался на кинжалах с южанином за честь своей жены Полины, победил его, но лишился части обонятельного органа. Правда, мама, услышав мою версию, очень удивилась и объяснила, что дядя Вася отморозил себе не только часть носа, но и еще кое-что, когда жена в мороз не пустила его домой после пьянки. Это, впрочем, не поколебало моей преданности дяде Васе. По воскресеньям он запрягал свою Розу, сажал меня рядом с собой, и мы ехали какими-то задворками к его приятелям. С какой гордостью посматривал я тогда на пешеходов! Но моменты высшего счастья наступали позднее. Сотрапезники выводили или выносили дядю Васю и клали его к моим ногам в нашем тарантасе. Я брал вожжи, с чувством чмокал Розе, и она послушно везла нас домой. Счастливее моментов у меня в жизни не было. К сожалению, всё кончилось довольно быстро. Как-то один архитектор в большой компании родительских друзей спросил меня: «Сашук, ты кем хочешь быть?» Все замолкли и посмотрели на меня, предполагая восхититься ответом. И я с гордостью, звонко отрапортовал, что хочу быть конюхом, как дядя Вася. К счастью, все уже были навеселе, и мой ответ только добавил радости компании. Но не моей маме! Поездки на Розе прекратились. По воскресеньям меня стали возить в кружок «Юный архитектор». До сих пор я помню, что ордера у колонн бывают ионические, коринфские и дорические. Но я также твердо знаю, что самые счастливые моменты жизни были связаны с чуносым дядей Васей и кобылкой Розой.

Затем и я рассказал о самом счастливом дне в моей жизни.

Серпухов. Длинная улица, застроенная деревянными домишками. Прекрасный зимний день ближе к весне. Яркое, но еще белесое, не синее небо. Солнце клонится к закату. Всё залито его светом. Я иду домой по этой улице, переполненный счастьем: у меня в руке клетка с канарейкой, которую, наконец, мне разрешила купить мама. Почему-то ло́влю и продажу певчих птиц в то время в том маленьком городе считали чуть ли не криминалом. Я год уговаривал маму на эту покупку. И наконец свершилось!

Иван поддержал компанию рассказом о том, что в детстве у него был крохотный автомобильчик багги, на котором он на даче в деревне гонялся за курами. Истинным счастьем для Ванюшки в то время было под проклятья местных жителей сбить и переехать хохлатку, в чем ныне он раскаивался.

Рассказали о детских впечатлениях и еще несколько человек. Не ударил в грязь лицом и Сало. Он поведал о шетландском пони, который у него был в детстве. «Нет, нет, не шотландский, а именно шетландский пони с Шетландских островов!» Я переводил его рассказ с немецкого. Надо сказать, это было непросто в смысле лексики, поскольку Сало, оказывается, обожал гладить животное по чему-то вроде второго подбородка под мордочкой, любил расчесывать его гриву и заплетать хвост. На пони он не только скакал, но и брал с ним препятствия. А самое забавное, хоть это и не к столу было сказано: Сало обожал запахи всего, производимого животным. Самые счастливые мгновения в жизни шведа были чувствовать, как пони осторожно брал кусочки сахара с его ладошки мягкими, теплыми губами.

Удивительное дело: оказалось, что у всех, кроме Валентины, самые замечательные события произошли в далеком детстве, и ни у кого из нас они не были связаны с профессиональными успехами, которых мы так добивались!

* * *

За время, прошедшее между уходом Н. Н. и защитой Валентины, произошло много событий. На похоронах присутствовал Сало Клинович. Он искренне скорбел о кончине Н. Н., в лице которого лишился мощного покровителя в научной среде нашей страны. Кроме того, думаю, их еще просто объединяли долговременные дружеские отношения на почве науки. На следующий день после похорон я встретился с ним и отдал деньги (естественно, в рублях), которые он заплатил за меня в шведском академическом офисе. Мы просидели с ним в кафе целый вечер, вспоминая Н. Н. и обсуждая кое-что из выполненного по составленной им программе. До отъезда у него оставалось еще несколько дней, и, воспользовавшись этим, Валентина познакомила Сало с Медведцовым. Академик произвел на Клиновича мощное впечатление. Они моментально нашли точки соприкосновения, поскольку Сало был тесно связан с «Саабом», а А. С. как раз искал заказчиков в связи с развивавшейся у него тематикой. Швед даже почувствовал, что его горизонты, связанные с российской наукой, серьезно расширились, и успокоился. За год мы с ним сумели существенно продвинуться по программе сотрудничества, созданной, как вы помните, Н. Н., подключив к ней сотрудников медведцовской кафедры.

Кстати, в тот приезд Сало озвучил проблему, которая застряла у меня в подкорке, а впоследствии «выстрелила». Он коснулся сложного, трудозатратного и довольно грязного процесса приготовления шин с использованием сажи, серы и каучуков или резин. Сера в этом варианте при нагревании связывает молекулы каучуков, «отверждая» их, если они добавляются в жидком состоянии, или существенно модифицируя в нужном направлении свойства резин. В целом этот процесс называется вулканизацией. Вопрос формулировался так: нельзя ли найти вещество вместо серы, которое будет связывать молекулы резин или каучуков при комнатной температуре, причем без дополнительных компонентов?

В тот период наши коллективы решали совершенно иные задачи, далекие от вопросов вулканизации, но каждый из нас понимал грандиозность проблемы. А главное, было ясно, что это касается не только технологии получения шин! Замена серы на вещество, выполняющее ее роль, но резко понижающее температуру превращения, позволила бы упростить технологии, расширить ассортимент резино-технических изделий, создать клеи разного назначения и т. д.

По окончании встречи я записал в своем кондуите (маленькой книжечке, куда я заносил всё самое сокровенное): «Низкотемпературный вулканизатор!».

¹ Предыдущие тексты можно найти по ссылке: www.trv-science.ru/tag/mihail-mihajlov