Про измерения

Между прочим, наша цивилизация свихнулась на измерениях и рейтингах. Меряют всё, сравнивают метры с литрами и заговорщически улыбаются. Замеряют уровень потребления кока-колы, кваса и водки, связывая его с уровнем счастья индивидов и целых народов. Лично мне приходится всё время составлять подробнейшие отчеты, подтверждающие, что я публикуюсь в «правильных» журналах в соответствующих объемах. За мои страдания Иван Иваныч, то есть Искусственный Интеллект, который ни хрена не смыслит в науке, с важным видом выставляет мне баллы. Что бы делал Эйнштейн при этих порядках? Допускаю, что запил бы.

Слышали ли вы про такой прибор, который называется Kiss- o-Meter? Как это будет по-нашему? Поцелуеметр? Его изобрели, чтобы измерять градус влюбленности. Парочка крепко держится за ручки прибора и одновременно целуется, а прибор фиксирует давление, пульс, частоту дыхания, потоотделение и еще не знаю что. Самый низкий показатель демонстрируют молодые женатые мужчины, которых ради пользы науки убеждают обниматься с тещей. Они тоже потеют, но только пот их холодный. В результате очень чистых экспериментов доподлинно доказано то, что мы знали и без этого: такие поцелуи страстностью не отличаются. Но всё равно имена целующихся надлежит выбить на скрижалях, ибо эти люди пошли на немыслимые жертвы ради того, чтобы им померяли давление.

Лично я предпочитаю прилюдно не целоваться. Скрижали сделаны из камня, я предпочитаю что-нибудь помягче и почеловечнее.

* * *

В японской хронике VIII века есть такая запись. Император повелел двум своим гвардейцам меряться ростом. Один был очень высокий, другой — коротышка и доставал первому только до подмышек. Не правда ли, ужасно смешно! Император остался доволен. Других записей за этот день в хронике нет: не случилось ни заговоров, ни эпидемий, ни голода, ни землетрясений. Подозреваю, что это и есть благополучное общество.

* * *

Мой дядя Федя, Фёдор Петрович (Рафаил Пейсахович) Мильштейн, был женат на маминой сестре Шуре Барышниковой. Поначалу он шоферил, потом стал починять фотоаппараты в ТАССе лучшим фотографам страны и был редким для Москвы представителем еврейского племени — никаких книжек, шахмат и зауми, зато мастер на все руки, от него пахло основательными механизмами, несло водкой и рабочим потом. Семья дяди Феди жила неподалеку от площади Трех вокзалов, в детстве я любил бывать там — тетя Шура потчевала худенького мальчика от души. Она любила пригласить «на обедик». «Обедик» состоял из десятка блюд. Дядя Федя был доволен своей женой — пышной, как ее пироги.

Дядя Федя временами выгуливал меня со своим сыном Юркой. Он всегда вел нас не куда-нибудь, а в сад имени Баумана, по одной-единственной причине: там имелся силомер, а дяде Феде хотелось продемонстрировать свою стать. Удар деревянной кувалдой по торчавшей из механизма пластине приводил в действие скрытую пружину, которая подбрасывала вверх планку, скользящую по вертикальной стойке с аккуратными делениями. Дядя Федя с такой мужицкой силой лупил по пластине, что планка подпрыгивала до самого упора. Если бы ограничителя не было, она взлетала бы до облаков. Вообще-то в тогдашних местах культуры и отдыха я больше всего любил павильон кривых зеркал — мне нравилось выйти оттуда и убедиться, что я не урод. Но силой дяди Феди я гордился и просил его лупить еще и еще.

А потом… Потом я вырос, а дядя Федя с семейством перебрался в скучное Бескудниково. Я бывал там сначала редко, а потом — никогда. Мечта быть похожим на дядю Федю испарилась. Я не годился для силомера, а силомер не годился для меня.

Много лет спустя, когда страна, в которой я родился, уже безвольно сменила свое название, я снова оказался в саду Баумана. Эпидемия тогдашних переименований пощадила его, хотя новая власть перестала благоволить крикливым революционерам. Она хотела в полной тишине пилить бюджет. Правда, Баумана все-таки убили молодым, он не успел натворить больших дел и прямого вреда от него не предвиделось.

Никакого силомера в саду не обнаружилось. Зато там имелся пункт проката детских автомобильчиков, о которых в своем детстве я мог только мечтать. Карапузы роняли восторженные слюни и гоняли по аллеям, но всё равно это новшество огорчило меня: я живо представлял себе, как вскорости карапузы пересядут на многосильные вонючие машины и станут отравлять мне жизнь.

Из сада Баумана ноги сами собой повлекли меня к тому самому дому, где когда-то проживали Мильштейны-Барышниковы. Удивительно, но и через почти семь десятков лет ноги в точности помнили этот маршрут. Мне отчаянно захотелось подняться по тем самым выщербленным ступеням на четвертый этаж и постучаться в ту самую квартиру, откуда прельстительно пахло русскими пирогами и еврейской рыбой фиш и где дядя Федя подбрасывал меня до самого потолка, Я визжал, но нам обоим казалось, что чем выше, тем лучше.

Но подняться по лестнице не вышло — за входной дверью обнаружилась консьержка с внимательными глазами пограничника. Она спросила: «Вы к кому?» Я стушевался, рассказывать про свою ностальгию этой тетке мне совсем не хотелось. «К Мильштейнам», — против своей воли промямлил я. «Здесь таких нет».

Я и сам знал это. Юрка был старше меня на шесть дней, но и он уже умер. Не знаю уж, на сколько лет раньше меня.

* * *

В любом порядочном американском семействе имеются весы, на которых домохозяйки взвешивают ингредиенты будущих блюд с точностью до миллиграмма. К весам непременно полагается таймер. В результате всех этих манипуляций на тарелке оказывается говно. А вот в русских и японских кулинарных книгах всегда было написано так: добавить соль и специи на глазок и по вкусу, варить, жарить и парить до готовности. И ведь получалось как надо, то есть пальчики оближешь! Впрочем, и многие здешние молодые хозяйки тоже перешли на весы с таймером, что меня огорчает. Вывод? Вывод такой: весы немедленно изъять из продажи, а часовые стрелки запустить в обратную сторону. Мне кажется, что при нынешнем развитии науки и управленческих технологий устроить это будет не так сложно.

Александр Мещеряков