Последнее время хочется слушать только музыкантов. Не только то, что они сочиняют и исполняют, но и то, что они пишут и говорят. Попутно задаешь себе вопрос: а что это такое — «последнее время», — когда оно начинается? Типовой зачин обращает на себя внимание и призывает к ответственности. Но ответственность растворяется в июньской жаре, утопает в тополином пуху.
Мой знакомый, учитель и коллега Лёша Мамонов выдвинул предположение касательно небывалого «тополиного эффекта» в этом году. Несколько лет назад (еще одно «последнее время») все тополя в нашем парке тщательно обкорнали в стилистике итальянского неореализма (см. Антониони ч/б: у него постоянно такие десятиметровые лысые пеньки-стволы с раскорякой на верхушке, а на заднем плане индустриальные постройки). Это называется «формирование кроны»: чем больше стричь, тем лучше растет. Прошло время, и то, что казалось инвалидным обрубком, обернулось кустистым разветвлением, пучком, мутовкой, и к нынешнему лету рвануло белым гусеничным пухом с такой интенсивностью, что даже вечное летнее московское развлечение — ремонт дорог и укладка нового асфальта — показалось чересчур трудоемким, и техника отступила. А было бы красиво: асфальт с тополиной инкрустацией. Где еще таким надышишься, переходя улицы, где еще по такому продефилируешь, когда остынет?
Мы сидели в тополином пуху, вели беседы о том о сём в перерывах между играми в бадминтон и фрисби с окрестными детьми и их родителями. Я подумал, что надо выпросить у Лёши какой-нибудь каллиграфический шедевр, украсить им очередное эссе, пусть он пополнит коллекцию ориентальной каллиграфии, которую я потихоньку собираю. Лёша сказал, что подумает, и мы заговорили о японском чайном действе (чаще фигурирует в качестве «чайной церемонии»), о том, как трудно все эти материи поддаются словесному описанию. Чай, музыка, каллиграфия, вообще так называемое искусство… почему в научно-гуманитарном мире искусствоведы издавна находятся на плохом счету и пользуются недоверием историков, например? Или это не так?
Всегда опасно делать подобные обобщения. «Еще одно слово — и я вас обобщу», — произнес однажды Владимир Гандельсман. Тогда еще показывали фильм, снятый о нём в Нью-Йорке: едет надземка, в небе летит самолет, Володя сидит на скамейке Центрального парка и рассуждает о стихах, что-то читает… Как называлось это кино? Я говорил об обобщении, то есть это Володя сказал фразу про обобщение, и мне она запомнилась, стала маной, и я всё время вспоминаю ее по делу и не по делу. Казалось бы, что за чушь: поэт запрещает одну из основных мыслительных аналитических операций — обобщение. Что же остается? Конкретизация? Что-то третье?
Со временем я, кажется, понял, в чём тут дело. И не столько понял, сколько согласился, потому что и сам уже устал от генерализованных абстрактных понятий, которые, будучи поименованными в обобщенном виде, напрочь теряют какие-либо свойства. «В дверях уже скучает», как мы помним. Скажи «музыка», или «поэзия»… или вот, советское, уже без авторства: «Вы любите эстраду?..» Непонятно, что имеется в виду. Пустой звук.
С другой стороны, когда я назову конкретный опус и скажу, на какой именно минуте и секунде в нём есть пассаж, который хочется переслушивать снова и снова, дело станет понятнее. Но продолжится ли при этом разговор, и, так сказать, среди кого он продолжится? «Вот это пятно у вас пищит, а эта линия у вас протяжно стонет» (выдуманная фраза из дискурса одного невыдуманного художника). С одной стороны, общие фразы ни о чём (по сути, то же фатическое общение), с другой — тонкие споры на экспертно-профессиональном уровне — так очерчивается область происходящего в так называемом речевом узусе. В действительности имеют место сплошные переходы и перескакивания: это бросили, за это взялись. О чём шла речь? Никто и не помнит, отвлеклись, перестали слушать. Некоторые умеют говорить («вещать»), невзирая на то, слушают ли их вообще или нет. Я так не могу. И поэтому предпочитаю молчать. В смысле — не прибегать к акустическим эффектам, если не считать клацанья клавиш ноутбука или «скрипа пера». Но перья уже не скрипят, а китайские кисти имеют ход мягкий и плавный. И нету звукоподражательного слова в русском языке, чтобы передать звук касания кисти, когда она скользит по шероховатой или гладковатой — на ваш выбор — поверхности «рисовой» бумаги.
Один мой знакомый писатель и в каком-то смысле наставник мечтал написать такую вещь, в которой бы ничего не происходило. И все его творения отчасти таковы. А недавно он признался, что теперь, вероятно, стоит писать романы в «старом стиле»: с кучей деталей, подробностей, типов, характеров, перипетий, сюжетных поворотов, всякого психологизма… «В старом стиле», «в позднем стиле» — об этом сказано важное у Эдварда Саида и у Оэ Кэндзабуро. Вероятно, это даже было нечто вроде полемики на расстоянии. Обо всём этом я узнал… от кого? Правильно, всё от того же Ёмоты 1, который просто кладезь, коллекция всяких подобных штук.
Чёрт, коллекции! Я же собирался писать на тему коллекций. Но мысль ушла, прошла неделя, и отчего-то захотелось говорить о музыке, но и это не вышло толком, помешала жара, тополь и так далее, по странной прихоти движения вслед за кистью. Это эссе написано на одном дыхании. За окном протарахтел мотоцикл: нарастающий звук, затихающий звук. Саундскейп.
Впервые идея саундскейпа во всей отчетливости буквально случилась и состоялась в Токио, году в 2009-м. Я стоял у железнодорожного моста, по которому с точными до наносекунды интервалами проносились электрички. На деревьях гинкго поблизости надрывались цикады. Электричечное наслаивалось на цикадное и наоборот, возникал дуэт и контрапункт в духе минималистов. Райх, Кейдж, тен Хольт… Их я тогда еще особо не знал, всё было впереди, в этом смысле время было не последнее, а первое. У меня не было диктофона, но я уверен, что эта же самая мысль пришла кому-то еще — слишком уж очевидное акустическое наблюдение — и кто-то из японцев наверняка сделал запись, засемплировал…
Почему я так в этом уверен? Потому что аналогичный ход показан в фильме «Кафе Люмьер» Хоу Сяосяня. Потому что последняя дорожка на одном из сольных альбомов Отомо Ёсихидэ 2 единственная сыграна не сольно, а дуэтом, и то по чистой случайности: во время записи на студийный микрофон спикировала божья коровка (никак не могу расслышать этот дефект, сколько ни переслушиваю). Наконец, Антон Батагов в замечательном тексте «Чайник» (буклет к записи 1986 года) признаётся, что во время его исполнения на конкурсе Чайковского в зале чирикал воробей, и запись публикуется с его, воробья, любезнейшего разрешения. Правильная случайность не портит правильной партитуры. Случайная клякса на каллиграфическом шедевре — часть воплощения. Главное — ничего не стирать, не исправлять, оставить в покое, не трогать. Руки прочь!
Александр Беляев
1 www.trv-science.ru/2026/06/tokoro-de/
2 neuguitars.wordpress.com/2016/06/11/otomo-yoshihides-guitar-solos/
Загрузка...