У замечательного японского писателя Дзюнъитиро Танидзаки есть одно эссе, называется «Ненавижу гостей». Танидзаки, которого из-за явно снобского характера и пристрастия к эротическим описаниям можно было бы при желании окрестить «японским Набоковым», пребывал уже на склоне лет. Сказывались проблемы со здоровьем, помноженные на стариковское брюзжание. В общем, неудивительно, что эссе у него вышло вполне мизантропическим и занудным. В прошлом году мы его переводили со студентами. И кое-как вышло, но до готового, приемлемого русскоязычного текста не довели. Потонули в мизантропии. Однако общее впечатление осталось, и его можно пересказать.
Начинается текст с описания кошачьего поведения, и здесь Танидзаки вполне традиционен в своих симпатиях: многие японские писатели — от Сосэки Нацумэ со своим безымянным просто-котом-слугой до Харуки Мураками (кошка Селёдка из «Охоты на овец», пропавший кот из «Хроник заводной птицы») и Кадзуси Хосаки (кошка Пыльца из рассказа «Радость жить») — были заядлыми кошкофилами и котоманами. Вот и Танидзаки туда же. Рассуждение начинается с похвалы кошкам и восхищения в адрес такого важного кошачьего девайса как хвост. Жаль, что человек не оборудован таким вот полезным и удобным прибамбасом, сокрушается японский автор. Если бы у человека был хвост, то он мог бы с его помощью подавать окружающим докучным надоедам предупреждающие сигналы, что он сейчас не расположен к общению. Взмахнул хвостом (тут в точном переводе следует звукоподражательный аналог, и студенты мои предложили массу вариантов: «блюмс», «вжух», «шшшух» и т. д.) — и всем понятно: отойди, не мешай, я занят, не хочу и не могу отвлекаться. Японский писатель работает японским писателем у себя в кабинете ежедневно от забора до обеда, так что вполне можно понять. Близкие, чады и домочадцы должны ходить на цыпочках. Прощения просим. И если близких еще как-то можно с трудом выдрессировать, то вот с незваными гостями дело обстоит куда сложнее.
Надо сказать, что это вполне типичная и обычная практика в японской писательской жизни прошлого века. Если ты хоть сколько-то известный писатель — не говоря уже о Сосэки или Танидзаки, — то к тебе уже при жизни не зарастает народная тропа. Все знают, где ты живешь, и постоянно к тебе — как по Чуковскому: то тюлень, то олень… только не по телефону, а непосредственно. То почтение выразить, в комплиментах рассыпаться, припасть к ногам классика, то свои нетленки показать, о протекции попросить, в ученики напроситься, то еще по какой надобности. Писатель, существо общественное, вынужден отвлекаться от работы и принимать посетителей, в каком-то смысле это его долг и обязанность, ведь на средства (по-)читателя писатель и существует, и это как бы всем понятно. Не позавидуешь, и чувства престарелого Танидзаки вполне можно понять. Быть знаменитым не только некрасиво, но еще и неудобно. Во время одного из таких докучных визитов, пока посетитель самозабвенно вещал без умолку и, казалось, конца этому не будет, Танидзаки в свою очередь то погружался в сон, то воображал себе какие-то эпизоды из будущих произведений, словом, изо всех сил старался произвести впечатление внимательного хозяина, готового выслушать и войти в положение, сам же при этом мыслями уносился далеко-далеко. Эх, был бы у меня кошачий хвост, дарующий тактичный, деликатный способ избежать надоедливого, докучного общения! Никаких тебе гостей, никаких церемонных деловых походов по ресторанам, где кормят чёрт-те чем, совершенно не подходящим стариковскому капризному желудку… Короче, всем, кроме хорошеньких посетительниц, вход воспрещен. Бедный Танидзаки. Вот дожил бы он до наших дней, приехал бы в Москву, увидел бы молодежную моду последних лет — разгуливать по улицам с пушистыми ушками, хвостами и лапками, — что бы он на это сказал?
* * *
Соседству кошек и всяких творческих личностей — писателей, художников, дизайнеров, ученых — посвящен целый канал на японском телевидении NHK, называется, если допустить кальку, «Нэкоментари»: такая контаминация из «нэко» («кошка») и «документари», или, быть может, просто «комментари». Кошкоменталка? Кошкомментарий? Не, как-то не звучит. Бог с ним. На видео, как правило, красиво и пристально показана идиллия: вот человек работает — непременно работает! — у себя за столом, а кот находится рядом: сидит, лежит, прогуливается, нежится тут же на неизменной внешней веранде-энгава. Интерьеры разные, люди разные, кошки разные, смысл один: идеальная парность одинокого по определению человека и животного, не ведающего, что такое одиночество.
* * *
На одной из фотографий известная японская дама-каллиграф Цунэко Кумагаи (1893–1986) изображена со своей любимой кошкой по кличке Черепаха (яп. Камэ). Жизнь на полу: каллиграф пишет, кошка лежит на уже написанном, как бы печатью собственного присутствия удостоверяя: бумага составлена верно. Меня в данном случае вот что беспокоит: совершенно ясно, что от кошачьих когтей, как бы деликатно кошка ни перемещалась, на рисовой бумаге останутся микродырочки. Если кошка вдруг испугается и рванет с места, легко представить, что станет с ее каллиграфическими подстилками. Судя по всему, кошка вольготно развалилась на черновиках — на тех не самых лучших работах, которые на выставку не отправятся…
* * *
На выставочном каллиграфическом полотне Сэйу Такаги вообще-то написано 力能, перевести можно как «мощь, сила, энергия» и прочее, но я не знаю, кем надо быть, чтобы не увидеть, что вообще-то тут нарисован кот, который гуляет сам по себе. «Развидеть» его обратно уже невозможно. Мощный, энергичный кот, всё вполне укладывается в цельный образ. Правда, немного шестиногий, но это уже как с конем у Мандельштама, ног у которого «не четыре, а по числу камней дороги». В то же время нельзя забывать, что попытка усмотреть конкретное в абстрактном, увидеть образ там, где его нет, — это всё равно что гадать по пятнам Роршаха: кому что примерещится. Это подход профанный, обывательский, вечно вопрошающий: «А что это всё значит?», не понимающий ответа «Да ничего это не значит, просто красивые пятна», бегущий абстрактного, всё ему коровку подавай, лужайку, лошадку, кошечку. И как тут быть? Какие ставки? Кот или не-кот? Спросить у автора? Но даже переводчик не должен спрашивать у автора (по мнению В. П. Голышева). Это, как говорят дети в садике, «читерство».
Александр Беляев