Мироздание и только мироздание. Рассказ Павла Амнуэля

До парохода на Нантакет оставалось два часа. Дела, ради которых Мария приехала в Бостон, она закончила быстро и, как обычно, зашла в кондитерскую перекусить. Хозяин знал ее с детства, когда она приходила с отцом, усаживалась за столик в тени, где сейчас сидел господин в черном сюртуке, и радовалась пирожным. Став взрослой, она вспоминала пирожные с ужасом — они были слишком сладкими и жирными. Теперь она покупала кусок сливового пирога — лучшее произведение кондитера — и чашку мятного чая (отец его терпеть не мог, а ей нравилось).

— С сахаром? — спросил Брауншвейг, сегодня лично стоявший за прилавком.

— Нет, — сказала она и добавила: — Как всегда.

Она пила чай без сахара, но за два месяца, что не приезжала в Бостон, кондитер, видимо, забыл.

— Садитесь, пожалуйста, мисс Митчелл, — сказал Брауншвейг. — Я вам принесу.

Столиков здесь было всего два — покупатели обычно брали пироги и пирожные на вынос. Столик на солнце и столик в тени. Она хотела в тень, но там сидел, опустив голову, мистер в черном сюртуке, и ей пришлось сесть у окна. Сумочку она положила на соседний стул, расстегнула пальто и рассеянно взглянула на мистера в тени. Неприятно кольнуло в груди.

Мужчина в черном сюртуке поднял голову и посмотрел прямо на нее. Казалось, даже не мигал. Наверно, поэтому взгляд был странным: притягивающим и отталкивающим одновременно. Цепким и ласкающим. Взгляды их встретились на секунду-другую, и ей показалось, что за это короткое мгновение незнакомец узнал о ней всё. Будто волшебник Миракль из Гофмановской сказки.

Она не любила, когда на нее пялились. Тем более так откровенно. Встать и уйти? Но Брауншвейг подошел к ее столику и поставил перед ней чашку с ароматным чаем и на тарелочке — большой кусок ее любимого пирога. На минуту он загородил от нее мистера в черном сюртуке, а когда отошел, пожелав приятного аппетита, она увидела, что Черный Сюртук поднялся, вышел из тени и стоял, прищурившись, в солнечном луче.

— Вам еще кофе? — спросил Брауншвейг.

— Спасибо, нет. — Голос у Черного Сюртука был глуховат. Он повернулся спиной к Марии, потому что солнце светило ему в глаза, и она испытала определенное облегчение. Но была и заинтересованность. Странный мужчина, она никогда его в Бостоне не встречала. Кто он, и почему, когда он посмотрел ей в глаза (хорошо, что это длилось недолго), лицо его показалось ей смутно знакомым? Усики и темные волосы на косой пробор.

Получив ответ на свой вопрос, Брауншвейг потерял к Черному Сюртуку интерес и вернулся за прилавок.

Мария придвинула к себе чашку с чаем, с удовольствием вдохнула аромат и протянула руку за пирогом. Но рука повисла в воздухе, потому что она увидела перед собой Черный Сюртук. Мужчина вышел из солнечного луча и теперь опять смотрел на нее — не в глаза, слава Богу, а чуть ниже, на брошь, подаренную отцом на ее двадцатипятилетний день рождения.

— Прошу прощения, мисс, — произнес Черный Сюртук совсем другим голосом. Не глухим, а напротив, звонким и чистым, как нота «ля» первой октавы. — Если я не ошибаюсь — а мне кажется, что ошибки быть, не может, — вы Мария Митчелл, открывшая в октябре прошлого года новую комету?

От неожиданности Мария не нашла другого ответа, кроме самого простого:

— Да, это я.

И тут же подумала, что призналась напрасно. Как Черный Сюртук мог ее узнать? В Бостон с острова она выбиралась редко и ненадолго, только по отцовским поручениям. Мало кто ее здесь знал и мог указать на нее Черному Сюртуку, сейчас почему-то показавшемуся ей не столько странным, сколько смешным: сюртук был ему мал, рукава слишком коротки, а усы, напротив, слишком густые для такого не очень широкого лица.

Однако, отпираться было уже поздно. Брауншвейг из-за прилавка посмотрел на нее уважительно и с удивлением покачал головой. Он знал, конечно, что Мария — дочь учителя с Нантакета, а учитель наблюдал звезды в небольшой телескоп и показывал Луну и планеты не только ученикам, но и всем желающим, если кто-то оставался на острове на ночь и хотел позабавиться, заглянув в окуляр. Да, но чтобы Мария, тихая Мария, помогавшая отцу и работавшая в библиотеке, открыла (сама!) не какую-то там звезду, а целую комету с хвостом!

— Если вы позволите, — голосом просительным и властным одновременно, произнес Черный Сюртук, подошедший уже к столику Марии, — я хотел бы с вами поговорить. Много времени не отниму, вы как раз успеете позавтракать.

— Я… — пролепетала Мария, не способная ни согласиться, ни отказать. Она просто смотрела, как Черный Сюртук перетащил стул от своего столика, а следом и недопитую чашку кофе и сел перед ней.

— Кто вы? — задала Мария наконец нужный вопрос и сразу же второй: — Откуда вы меня знаете?

На этот вопрос она получила незамедлительный ответ:

— Я как-то бывал на острове, — сказал Черный Сюртук с неожиданной улыбкой, озарившей его лицо внутренним светом, — довольно давно, правда. Видел вашего отца, даже заглянул в телескоп, и помню его дочь, тогда вы были еще девочкой. А осенью прочитал в Baltimore Times, что женщина-астроном, дочь учителя с Нантакета, открыла новую комету, которую, скорее всего, назовут ее именем. А то, что вы — та самая, я понял, когда добрый хозяин, когда вы вошли, приветствовал вас по имени и спросил о здоровье вашего отца. Тогда я вас узнал. Вы выросли, но взгляд остался прежним. Всё просто, не правда ли?

Конечно — когда тебе объяснят. Тайны не осталось, но на первый вопрос Мария так и не получила ответа. Она смотрела вопросительно, и Черный Сюртук сказал:

— Мое имя Эд.

Точка.

— А спросить вас я хотел вот о чем, — продолжал Эд, одним глотком допив остывший кофе. — Небо… Оно для вас ближе, чем для кого бы то ни было — по крайней мере на Нантакете и в Бостоне… Обычный человек, вроде меня, с изумлением и восторгом глядя в телескоп, наводит инструмент на Луну с ее кратерами, Сатурн с его кольцами, Юпитер с его спутниками… Но вы-то, вы! Вы, сотни раз это видевшая, вы, разглядевшая неизвестную комету в глубине темной Вселенной… Скажите мне, мисс Митчелл: почему ночью небо темное?

Говорил Эд сначала голосом спокойным, размеренным, но с каждым словом всё более воодушевлялся, и вопрос свой задал с такой страстью, что Мария отшатнулась и едва не опрокинула чашку, которую только успела пригубить.

Пока Эд говорил, Мария успела увидеть в нем не то, что ей показалось с первого взгляда, когда он сидел в тени, опустив голову. Она почувствовала внутреннюю силу, упрямство, желание знать — не просто знать, но знать такое, чего не знает никто. Она почувствовала это, а в собственных чувствах она не ошибалась. Во всяком случае, думала, что не ошибается — ей еще не приходилось разочаровываться.

Эд выпалил вопрос, будто ядро из пушки. И замолчал.

— Почему темно ночью? — не переспросила Мария, а для самой себя повторила вопрос, над которым прежде никогда не задумывалась. Естественно, ночью темно: нет солнца, свет луны слишком слаб, а звезды своим мерцающим тихим светом тем более не способны рассеять тьму.

Она так и сказала, удивившись, как взрослый мужчина может не понимать простой вещи. Или Эд только делает вид, что не понимает, а на самом деле вопрос задал с иной целью? Например, познакомиться. Мария много читала и знала из рассказов матери, что мужчины порой прибегают к удивительным ухищрениям, если хотят завязать знакомство.

Эд понял ее смущение по-своему. Он задал вопрос, а девушка-астроном не смогла ответить. Не знала ответа.

— Мисс Митчелл, — сказал Эд, по-прежнему не отрывая взгляда от броши, будто от центра притяжения, — ведь это правда, что в бесконечной звездности должно быть бесчисленное число звезд?

Он будто решил, что на первый вопрос она ответить не в состоянии, и потому задал второй, не имевший к первому никакого отношения.

Мария улыбнулась. Она-то видела — много раз, почти каждую ясную ночь — затягивающую бездонную глубину, открывавшуюся взгляду, стоило прильнуть к окуляру телескопа. Она провела с отцом в их маленькой обсерватории множество ночей, и всякий раз у нее захватывало дух в первый момент, когда она ощущала холодный металл окуляра. Потом начиналась работа, и она слушала голос отца, записывала числа, которые он называл, сама диктовала ему, когда они менялись местами…

— Господь, — сказала Мария очевидную истину, — создал мироздание бесконечно большим.

Так было написано в книгах по астрономии. Так и в Библии сказано.

— Да, конечно, — нетерпеливо произнес Эд и отвел взгляд от броши. Теперь он смотрел на ее губы, будто хотел… ждал… поцелуя? — Мироздание бесконечно велико. Но тогда во Вселенной должно быть бесконечно много звезд, вы согласны, мисс Митчелл?

Он наконец оторвал взгляд от ее губ и посмотрел в глаза. Взгляд требовал, чтобы она сказала «да». Иного ответа он не принял бы.

— Конечно, — согласилась Мария, не понимая, к чему клонит Черный Сюртук.

— Но тогда… — Он перегнулся через стол, опрокинув чашку — к счастью, уже пустую. — Тогда, куда бы вы ни посмотрели, в какую бы точку неба, вы непременно должны увидеть хотя бы одну звезду, так? Вообще-то не одну, а великое множество, ведь мироздание велико беспредельно, и бесконечно велико число звезд. Я правильно рассуждаю?

Она хотела кивнуть, но не могла пошевелить головой. Она вынуждена была смотреть в глаза Эду — взгляды были подобны натянутым корабельным канатам. И сказала:

— Нет.

Сказала и поразилась собственным словам. Почему она сказала так? Только ли, чтобы разорвать зависимость от взгляда этого человека? Она этого хотела?

— Нет? — переспросил Эд с недоверием и задал встречный вопрос. Вполне логичный: — Почему?

— Потому, — ответила она, — что достаточно посмотреть в телескоп, а я, уверяю вас, мистер…

— Эд.

— Да, мистер Эд. Уверяю вас, в небе не так уж много звезд, и ночной черноты гораздо больше представится взгляду, чем звездных искр. Чаще в окуляре не видно вообще ничего.

— Конечно, — кивнул Эд с довольно улыбкой. — Я когда-то смотрел в телескоп вашего батюшки. И ничего не видел. Ни одной звезды. Это и поразило меня тогда, а недавно привело к мысли о том, что, если логика противоречит опыту, то…

— То это неправильная логика, верно?

Эд посмотрел на Марию с укоризной.

— Логика не может быть неправильной, — заявил он. — Логика — самая чистейшая из наук. И… — Он сделал паузу. — Мир создан Богом, и мир этот безграничен. Он безграничен и потому непредставим. Человеческий мозг не может вместить безграничность и бесконечность, иначе человек уподобится Творцу.

Это было слишком сложное для нее рассуждение. Она никогда и помыслить не могла, чтобы сравнить человека с Творцом Вселенной. Она не хотела говорить об этом. Не хотела об этом думать. Она непременно, вернувшись домой, спросит у отца, что думает он… Или не спросит. Мистер Черный Сюртук безумен, а логика безумца — странная, неправильная…

— Человеческий ум не в силах представить безграничность, — продолжал между тем Эд. — Но я говорю о предельной постижимости ума.

Это Мария могла себе представить. Она многого не понимала, но хорошо знала пределы своего понимания.

— Однако, — сказал Эд, — даже не имея возможности представить бесконечность Божественного творения, можно постичь его не воображением, а строгой мыслью.

— Да-да, — пробормотала Мария и посмотрела сначала на дверь (может, просто встать и уйти?), а затем на Брауншвейга, протиравшего за прилавком стаканы. (Что бы у него спросить? Может, еще пирога? Но она пока не притронулась и к заказанному.)

— И строгая мысль, логика говорит: если мироздание бесконечно велико — а иным оно и быть не может, — то непременно, куда ни посмотри, мы должны увидеть бесконечное число звезд. Чем звезда дальше, тем она слабее, но ведь их бесконечно много на луче зрения! Могу я представить бесконечность или нет — разве это имеет значение? Бесконечно много звезд! И небо должно сверкать ярче солнца.

— Глупости, — рассердилась Мария, так и не решившись встать и уйти (как это невежливо!) или попросить у Брауншвейга еще чаю (разве это заставит мистера Эда прекратить непонятные речи?). — По-моему, ваша логика немного… — Она оборвала фразу, потому что взгляд визави будто вспыхнул адским пламенем. Пламя пробежало между ними, ей пришлось на секунду зажмуриться. Открыв глаза, она увидела, что на лице Эда отразилась мука, будто его ударили наотмашь. Она? Ее слово?

Мария заговорила быстро — первое, что пришло на ум.

— Почему вы решили, что звезды везде? И близко, и далеко, и… до самого… самой…

Слово «бесконечность» она выговорить не могла. Не было такого слова в ее лексиконе. Она не могла сказать то, чего не в силах была вообразить.

— Просто, — сказала она, подумав, что это действительно самое простое, — звезды окружают нашу Землю… И Млечный Путь очерчивает пределы… А дальше… Дальше просто ничего нет. Вот и всё. Нет звезд. Нет туманностей. Нет комет. Мистер Галлей открыл комету, которая возвращается к Солнцу каждые семьдесят пять лет. Может, такова и комета, которую посчастливилось открыть мне? Она была далеко, но приблизилась к Солнцу и стала видна. А дальше… Я не могу вообразить безграничность. И вы, мистер Эд, не можете. Только Творец всего сущего способен. Но зачем ему создавать бесконечно много звезд? Для чего? Он создал ровно столько, сколько нужно, чтобы над нами светили звезды ночью, а солнце — днем.

Эд слушал ее с мукой на лице. Наверно, хотел прервать ее речь, но или не решался, или возражения застыли у него в горле. Во всяком случае, он внезапно вцепился руками в шею, будто хотел себя задушить, и оттого взгляд его показался Марии взглядом безумца. Она отодвинулась на стуле подальше от визави и замолчала, не в силах вынести тяжести его взгляда.

— Нет, — глухо произнес он, покачал головой, положил руки на стол, сцепив пальцы. — Нет… Творец создал совершенное творение. Пустота — совершенство? Зачем она Ему? Он создал звезды, планеты, кометы, туманные пятна, млечность, наконец. И окружил это совершенное искусное творение… чем? Бесконечной непредставимой, ужасной пустотой? Ничем?

У Марии не было сил, да и желания возражать. Этот человек безумен. Наверно, он действительно был когда-то в их маленькой обсерватории и даже взглянул в окуляр телескопа. Но не понял того, что увидел. Наверно, отец, как всем желающим, показал ему Луну с ее горами и кратерами, Сатурн с кольцами… и наверняка не стал показывать то, что они — отец и она — видели, ощущали, впитывали каждую ночь. Пустоту небес. Темноту, где не светила ни одна звезда. Если бы он видел, то рассуждал бы иначе. Да, Творец создал идеальное мироздание. Создал для своего любимого творения — Человека. Солнце — чтобы освещать мир днем. Луну, планеты и звезды — чтобы скрашивать темноту ночи.

Бесконечное число звезд? Боже, какая глупость.

— Вы правы в одном, — заговорил Эд. — Среди звездотуманностей есть одна, верховнейшая для человечества. Светомлечность. Млечный Путь.

Светомлечность, мысленно повторила она. Как поэтично. И неожиданно поняла. Эд — поэт. Только поэт и мог вообразить то, о чем говорил Черный Сюртук будто в трансе.

Марии пришло в голову сравнение, и она сказала:

— Когда под утро, уставшая за ночь, я отрываю глаз от окуляра, Млечный Путь представляется мне огромной гроздью винограда, висящей над землей, а за ней… — она сглотнула. — За ней пустота.

Оказывается, поэтические сравнения и ей не чужды. Удивительно, как на нее действует его взгляд, его полубезумная речь…

Эд смотрел на ее брошь, и она прикрыла брошь ладонью, будто так могла защитить себя… от чего? Эд выглядел сейчас настолько углубленным в себя, что и взгляд его потух, как догоревшая свеча, прикрытая колпачком.

Она добила его, сказав с вовсе не присущим ей высокомерием:

— Вы рассуждали бы иначе, если бы, как я, проводили ночи у телескопа, а не…

Что «а не»? Как проводит ночи этот человек, которого, не зная правды, она «записала» в поэты? Может, ночами играет с друзьями в карты? Или бродит в одиночестве под звездами, придумывая поэтические фантазии? Скорее всего, впрочем, просто спит.

— Остров, — неожиданно произнес Эд. — Может… Или не может… Или все-таки, может, вы правы. Зведомлечие — остров в безбрежном океане. Мы постигаем отъединение его…

Поэт, конечно, поэт.

— И со всех сторон простираются безмерные дебри пространства, всякому человеческому восприятию недостижимые… Тогда…

Он сжал виски руками и продолжал, будто в трансе:

— Боже, это может быть так. Мы — в середине Млечности, и в действительности нет вещественной точки, которой доселе дозволено нам было досягнуть… Млечность — как гроздь винограда? Но тогда… Дайте подумать… Значит ли это, что мироздание — это гроздь гроздей — и остальные незримы за расстоянием… Да, остальные грозди незримы, ибо свет их рассеивается, и расстояние между гроздями так велико, что электрические вести их присутствия в пространстве еще не смогли — через истекающие мириады лет — пройти это расстояние?

О чем он? Куда свернула его мысль? Мария перестала понимать извилистые, как лесная тропа, речи Эда. Ее слова внушили ему некую мысль, которой он вдруг поддался и по своей поэтической природе пошел по тропе рассуждения, на которую она даже не ступала?

— И там, на пределах этой вселенной звезд, — продолжал он монотонно, будто читал текст, возникавший перед его внутренним взором, — мы вынуждены остановиться? А если… Если наша Млечность, которую мы только и можем охватить взглядом и мыслью, если наша виноградная гроздь — не единственная, и есть там, далеко, другие подобные грозди, и божественное мироздание — это гроздь гроздей, которые незримы для нас…

«О, — подумала она. — Он будто смотрит в пустоту моим взглядом, читает мои затаенные мысли, когда я вглядываюсь в беззвездную темень, и мне мерещится, что дальше, куда не достает взгляд, есть другие млечные пути…»

— И остальные грозди незримы… — он повысил голос и сразу понизил до шепота, будто боялся быть услышанным. — Ибо расстояние их света столь чрезмерно, что когда свет далеких гроздей достигнет нас, он не произведет на нашу сетчатку никакого световпечатления…

«О да, — подумала она, — свет так слаб, а звезды так далеки…»

— А может, — шептал он, — оттуда вовсе и нет никакого светоистечения, или расстояние между гроздями настолько обширно, что электрические вести их присутствия в пространстве еще не смогли через мириады лет пройти это расстояние…

Об этом она не думала. Но ведь да, она читала — точнее, читал отец, а она слушала, — что свету нужно время, чтобы пройти от звезды к объективу телескопа, и тогда, если звезда или гроздь звезд, подобная Млечному Пути, находится очень, очень далеко, то сколько лет должно пройти?.. Она читала об опытах Рёмера, знала, что скорость света измерял еще Физо. Физо? Правильно ли она запомнила фамилию? Неважно.

Эд неожиданно посмотрел ей в глаза, и она только теперь увидела, что глаза у него голубые, как утреннее небо сразу после восхода солнца.

Как же он красив…

Эд сказал:

— Вы, наверно, правы, мисс Митчелл. Всякое наблюдение небосвода опровергает понятие абсолютной бесконечности звездной вселенной.

Вот-те на! Сам говорил сначала о бесконечности, и вот… Ей не угнаться за его мыслью, хотя — она это понимала — мысль его помчалась вскачь, подобно быстрому скакуну, лишь после ее слов о пустоте мироздания.

— Вот как! — непроизвольно воскликнула она и отвела глаза, не в силах долго выдерживать неодолимость его взгляда.

— Вы сами, мисс Митчелл, сказали это, — произнес он едва ли не возмущенно и добавил, опять опустив голос до шепота. — Жаль, что тогда, десять лет назад, вы и ваш отец показали мне в телескоп только Луну и Юпитер, а еще Сатурн и какую-то яркую звезду, лежавшую на черной бархатной поверхности, подобно алмазу, от которого я не мог отвести взгляда, и потому не увидел пустоту, о которой вы говорили.

Он отставил стоявшую перед ним чашку — уже пустую — и обернулся к прилавку.

— Еще кофе, мистер Аллан? — немедленно отозвался Брауншвейг, похоже, прислушивавшийся к разговору и, если судить по выражению его лица, не понимавший ни слова в чистом, хотя и поэтически неожиданном английском.

— Не хочу кофе, — отрезал Эд. — А вот бутылку хорошего вина я бы…

— Не держу вина, — перебил Брауншвейг, поморщившись. — Кофе, чай любых сортов — да. Прекрасный набор сладостей, шоколада, отличные пироги, печенья… Вы-то знаете мой ассортимент, вы-то знаете, — сказал он с намеком.

— Знаю, — вздохнул Эд и сказал, обернувшись к Марии и взглядом показав на дом за окном — напротив кондитерской, через улицу. Двухэтажный, как большинство домов в Бостоне, приземистый и скучный.

— В этом доме, — сказал Эд, — я родился, мисс Митчелл. И папашу Брауншвейга помню с детства, забегал сюда за шоколадками.

— Маленький Эд, — улыбнулся Брауншвейг, — вырос и стал знаменитым поэтом, но в родном городе теперь бывает редко.

Так он действительно поэт? И даже знаменитый? Аллан?

Такого поэта Мария не знала. Впрочем, она не могла сказать о себе, что часто читает стихи.

— Что ж, — буркнул Эд, — давайте кофе.

— Черный, двойной, без сахара.

— Как обычно.

— Моя мысль, — пожаловалась Мария, — не может угнаться за вашей. — Тем более, выраженной в такой… — она запнулась, поняв, что, если продолжит, то наверняка обидит собеседника.

— …Поэтической форме, — закончил Эд за нее. — Но мы ведь, мисс Митчелл, хотим дойти до истины, верно? Я помню свой вопрос: почему ночью темно? И помню ваш ответ, поразивший меня до глубины души. Но истина, мисс Митчелл, есть поэзия. Поэзия и истина — суть одно.

«А наука? — хотела возразить Мария. — Астрономия? Именно наука ищет истину».

Она хотела произнести это вслух, но заставшая врасплох мысль не позволила ей открыть рот.

Разве в астрономии нет поэзии? Да сколько угодно! Когда с замиранием сердца разглядываешь кольца Сатурна… Смотришь, прищурившись, как восходит солнце над океаном… Размышляешь о тайнах, которые скрывает Млечный Путь…

Поэзия и истина. Никогда раньше она об этом не задумывалась.

— Послушайте, мисс Митчел, — встрепенулся Эд, и взгляд его устремился куда-то поверх головы Марии, ей захотелось обернуться и посмотреть, что он увидел на стене, но она поняла, что видел он, конечно, не стену, а нечто безмерное, не поддающееся описанию словами — во всяком случае, словами обыденными, такими, к каким Мария привыкла.

— Послушайте, мисс Митчел… — Эд заговорил медленно, подбирая слова. — Я думаю… То есть, начав с некой начальной точки рассуждений, приходится двигаться дальше, верно? Как по незнакомой тропе, ведущей в неведомую доселе страну… И невозможно не пойти… Если продолжить рассуждения, каковые мы пытались допустить лишь во имя доказательств, то получается, что, если…

Сейчас он запутается в своих «если» и не выберется.

— Если существуют грозди гроздей и нет между ними никакого сцепления, то разве не очевидно, что сцепления нет и между частями гроздей, и тогда не должно быть ни звезд, ни миров — ничего, кроме бессменно атомистической и несообразной вселенной? И что получается? Как бы мы ни взглянули, самая мысль о беспредельности вещества не только неприемлема, но невозможна и нелепа.

— И Млечный Путь — единственная светотуманность? — Мария попыталась говорить его словами, но не получилось, Эд удивленно поднял брови и воскликнул:

— Вовсе нет, мисс Митчелл! Совсем наоборот! Существует некая беспредельная последовательность вселенных, более или менее подобных той, о которой мы имеем осведомленность. Значит, они могут и не иметь доли в наших законах. Они не притягивают нас, а мы — их. Они не могли бы впечатлить наши чувства и наши души. Между нами и ими — нет влияний взаимных. Там другие законы природы, другой дух. Каждая гроздь существует отдельно и независимо на лоне своего собственного Бога.

— Кощунство! — слово возникло само по себе. Мария — ей казалось — не произносила его, только возмутилась внутренне. Но слово прозвучало, как церковный набат, и Эд застыл на мгновение, а потом плечи его опустились, взгляд потух, он не смотрел на Марию и вдаль не смотрел тоже. Пальцы постукивали по столу, выбивая бессмысленную дробь.

— Простите, — пробормотала Мария. Она не понимала Эда. Старалась дотянуться, но не могла. У нее разболелась голова, и, похоже, Брауншвейг, продолжавший следить из-за прилавка за горячими словоизлияниями Эда, понял состояние Марии, и неожиданно перед ней оказалась чашка со свежим чаем, аромат которого привел ее в чувство.

— Вы меня простите, — грустно произнес Эд. — Иногда я бываю слишком… Стараюсь постичь Божественный замысел… Старания мои, наверно, подобны стараниям муравья, пытающегося поднять взор свой к небу…

Речь Эда стала, как показалось Марии, вовсе бессвязной, будто он выпил не один стакан крепкого вина. Она посмотрела на Брауншвейга, тот пожал плечами и, что-то сказав неслышно, отошел от столика.

— Спасибо вам, мисс Митчелл, — абсолютно трезвым и обыденным голосом сказал Эд и протянул Марии через стол раскрытую ладонь. Она вложила в его ладонь свою, ощутила тепло его прикосновения, и по всему ее телу пробежала мгновенная дрожь.

— Спасибо, — повторил Эд, сжимая ее ладонь в своей. — Я напишу поэму о нашей встрече. О мыслях, посетивших меня благодаря вам.

— Я не…

— Да! — он смотрел теперь на нее ласково, будто обнимал за плечи, и это было приятное ощущение.

Эд отпустил ее ладонь и широко улыбнулся. Боже, как он улыбался…

— Десять лет назад, — сказал Эд, — я написал роман. Это было после того, как я побывал на вашем острове и видел вас и вашего отца.

— Десять лет назад?

— Десять лет назад, — кивнул он. — Роман о человеке, который жил на вашем острове и отправился в дальние южные страны.

— Позвольте! — воскликнула Мария, неожиданно прозрев и узнав сидевшего перед ней поэта. Она никогда его не видела, но теперь знала имя. — Это вы написали «Путешествие Артура Гордона Пима из Нантакета»?

Он кивнул.

Мария смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Артур Гордон Пим…

— Я представлял вашего отца, когда писал. Такой же целеустремленный, несгибаемый, влюбленный в свое дело.

— Мне и в голову не пришло…

— Вы читали? — спросил он робко, уверенный, впрочем, каким будет ответ.

— Конечно, — сказала она. — Это мой любимый роман. И не только потому, что мистер Пим — из Нантакета. Но и поэтому тоже.

— А… стихи? — спросил он, уверенный и теперь, каким будет ответ.

Она покачала головой.

— Нет? — опечалился он. — Даже «Ворона»?

— Теперь прочту, — сказала она. — Я… не очень люблю стихи, мистер По. Непременно куплю вашу книгу. В прошлый свой приезд в Бостон я видела ее в лавке Коннелла.

— Старина Коннелл, — пробормотал По. — В детстве я захаживал в его лавку и рассматривал картинки в книжках… Вы не любите стихи, мисс Митчелл. Я напишу для вас поэму в прозе. О нашем сегодняшнем разговоре и о мыслях, которые меня посетили и которым ваши слова дали направление.

— Спасибо… — Мария смутилась.

— Да! — воскликнул По, глядя на нее с обожанием. — И назову свою поэму… — Он задумался на мгновение. — «Эврика», потому что вы, мисс Митчелл, открыли мне божественный смысл мироздания.

— Я… — Мария смутилась еще больше и неожиданно вспомнила.

— Боже мой! — воскликнула она. — Я опоздаю на пароход! Он отходит в полдень!

— Успеем, — успокоил ее По. — Я провожу вас. Если позволите…

Смущение Марии достигло предела. Сам Эдгар По! Автор любимого романа!

* * *

Когда грузный пароход отвалил от причала, Эдгар По крикнул Марии Митчелл, стоявшей у борта и крепко державшейся за поручни:

— Божеское сердце — что оно? Оно — наше собственное!

Павел Амнуэль

Примечание: цитаты из поэмы в прозе Эдгара По «Эврика» (1848) приведены в переводе Константина Бальмонта.
Мария Митчелл (1818–1889) — американский астроном. В 1847 году она открыла комету, впоследствии названную ее именем.