Он выделялся среди приглашенных своим ростом. На него невозможно было не обратить внимание. Он возвышался над остальными, как фонарный столб.
— Боже, кто это? — спросила Джинни, когда они вошли в комнату.
— Понятия не имею, — отозвался Роберт, оглядываясь в поисках хотя бы одного знакомого лица. На приеме в мэрии Боулдера, посвященном Дню независимости, он ожидал увидеть старого знакомого, Патрика Брекенрида, лет двадцать назад помогавшего найти подходящий домик в Колорадо-Спрингс. Если бы Брекенрид был таким же высоким, как незнакомец, Роберт его увидел бы, но в толпе гостей не нашел даже мэра, с которым тоже был знаком, хотя и шапочно.
— Какие у него голубые глаза, — продолжала Джинни.
— Не вижу, какие у него глаза, — сказал Роберт, — но он мог бы с высоты своего роста подсказать, где в этой компании искать Патрика.
— Да вот же он, — кивнула Джинни на толстячка, спешившего к ним, широко раскрыв объятия.
Встреча старых знакомых была бурной, но, как показалось Роберту, излишне суетливой.
— Кто этот тип? — спросил Роберт после стандартного обмена вопросами и ответами. — Баскетболист?
— Нет, — рассмеялся Брекенрид. — Он профессор из университета. Физик. Фамилию не помню, а зовут Джорджем, хотя на самом деле имя у него другое.
— Физик, говоришь? — задумчиво произнес Роберт. — Давно хотел поговорить с настоящим физиком.
Чей-то громкий голос пригласил гостей в зал, где мэр произнесет речь и можно будет подкрепиться.
Сказав: «Поговорим после», Брекенрид исчез в толпе.
В зале для приемов Роберт с Джинни оказались за одним столиком с супругами Шустерманами, фамилию которых Роберт знал, но забыл, чем они занимались. Как и Роберт с Джинни, приехали Шустерманы в Боулдер из Колорадо-Спрингс, а потому разговор зашел о том, где жить дешевле. Согласились, что Боулдер — город дорогой, а всё потому, что в здешнем университете учатся дети из более состоятельных семей, чем в университете Колорадо-Спрингс.
— Правда, — добавил Шустерман, — говорят, профессура здесь много лучше, чем у нас.
— Кстати, о профессуре, — сказал Роберт. — За столиком слева: кто этот двухметровый дылда? Мне сказали, он профессор физики. На вид типичный баскетболист.
— А, это профессор Гамов. Точно, физик. Из России.
— Из России? — удивился Роберт. — Не похож на русского.
— Вы много русских знаете?
— Мы с Джинни, — пояснил Роберт, — несколько лет назад побывали в России. Много чего повидали. Русских в том числе.
Когда люди, поев, стали разбредаться, Роберт увидел (трудно было не заметить), что физик, взяв под руку женщину (жену?), направился к балкону, выходившему на тихий двор муниципального здания, откуда открывался изумительный вид на Скалистый хребет.
— Джинни, — сказал Роберт. — Давай посидим на балконе. Вон на том.
Балкон оказался не таким большим, как представлял Роберт, здесь стояли два плетеных кресла, где уже расположились физик и его жена.
— Прошу прощения, — Роберт не смущался ни при каких обстоятельствах. — Если позволите, мы просто постоим, подышим воздухом.
Профессор, который, сидя, был только на полголовы ниже Роберта, поднялся, протянул руку и сказал:
— Рад вас видеть. Присоединяйтесь. Это Барбара, моя жена. Женщины посидят, им наверняка есть о чем поговорить. А мы с вами и постоять можем.
— Вы меня знаете? — Роберт давно привык к тому, что его узнают — часто те, с кем он знакомиться не хотел. Фотографии его были на обложках книг, а после того, как он получил третьего «Хьюго» и фотографии появились на первых полосах газет, его узнавали даже на улицах.
Профессор учтиво кивнул.
— Вы читаете фантастику? — удивление Роберта было искренним. Долгое время он считал, что пишет для молодежи и подростков. Чтение, которое вряд ли могло нравиться профессорам. Тем более — профессорам физики.
— Конечно! — воскликнул профессор и добавил: — Лет двадцать назад сам пробовал написать нечто этакое. Но мне объяснили, что о физических законах лучше рассказывать не в художественной форме, к которой у меня нет таланта, а в научно-популярной.
Женщины успели познакомиться и, не обращая внимания на мужчин, сдвинули кресла и говорили о чем-то, мужчинам недоступном.
Мужчины отошли к краю балкона и облокотились на резные металлические перила.
— Ваш «Фарнхэм» заставил меня пересмотреть кое-какие взгляды на принципы личной свободы, — профессор, похоже, собрался говорить о фантастике, что уводило Роберта от темы, которую он хотел обсудить.
Но разговор надо было продолжить, и Роберт сказал:
— Для меня личная свобода важнее прочих соображений.
Не очень конкретно, но для начала достаточно.
— Для меня тоже, — сообщил профессор. — Настолько, что в свое время я пустился на авантюру, которую сейчас вряд ли смог бы себе позволить.
— Вот как? — заинтересовался Роберт.
Он любил авантюры. В молодости совершил немало поступков, о которых вспоминал если не с удовольствием, то с внутренним удовлетворением. На какие авантюры мог пуститься профессор физики? Роберт полагал, что вопрос «вот как?» заставит ученого хотя бы приоткрыть «завесу тайны».
— Это довольно личная история, — сказал профессор, — но получилось так, что о ней здесь, в Боулдере, знает чуть ли не каждый.
— Я живу в Колорадо-Спрингс, — сообщил Роберт с намеком, понятным, с его точки зрения, даже профессорам.
Физик посмотрел на Роберта сверху вниз удивленным взглядом и сказал:
— Не люблю вспоминать.
— Откуда вы родом? — спросил Роберт не очень тактично.
— О, Господи, — вздохнул профессор. — Нас не представили друг другу. Точнее, вас я узнал по фотографиям на обложках книг. Я-то не столь популярен.
Сказано это было с легкой усмешкой.
— Моя фамилия Гамов. Джордж Гамов.
— Черт! — воскликнул Роберт. — Конечно. Я слышал вашу фамилию.
— Тогда вы знаете и мою историю.
— Хм… — Роберту не хотелось признаться, что никакой истории о профессоре Гамове он не слышал и не читал. Тот понял, что поставил Роберта в неловкое положение, и продолжил тоном учителя, вдалбливающего нерадивому ученику формулировку первого закона Ньютона:
— Я из России, — сообщил он и уточнил. — Из Советской России.
— О! — Роберт был шокирован. Конечно, он читал о русском физике, сбежавшем из коммунистического рая. Естественно, забыл, прошло уж лет, наверно, тридцать. За эти годы была война, служба, работа, первые рассказы, книги, признание… Много чего.
— Прошу прощения, профессор Гамов, — со всей любезностью, на которую был способен, произнес Роберт. — Пять лет назад мы с Джинни ездили в Россию. Были в Москве, Ленинграде. Я даже написал об этом эссе.
— Вот как? — задал теперь вопрос профессор. — Понравилось? Москва — красивый город. Был.
— Нет. Москва довольно интересна. Но я видел, как живут люди. Вы говорили о свободе. Теперь я понял, что вы имеете в виду. У меня сложилось впечатление, что в России люди не понимают, что такое свобода.
— Не думаю, что вы правы, — задумчиво произнес Гамов. — Впрочем, многое зависит от круга общения. Среди моих коллег на родине было много людей, прекрасно понимавших, что означает свобода для них лично. Свобода работать, заниматься любимым делом.
— Это не та свобода… — запротестовал Роберт, но Гамов, не слушая, продолжил:
— Для них — та, большей свободы они и не хотели.
— И потому вы из России уехали? Наверно, для вас лично свобода означала нечто большее.
— Если бы у меня была свобода, нужная в работе, я, возможно, не поступил бы так… как поступил.
— Вам запрещали заниматься физикой?
— Нет. Как вам объяснить… Чтобы заниматься физикой, нужна свобода создания гипотез и теорий. Свобода воображения. В каком-то смысле — анархическая.
— Вам запрещали думать?
— Думать не запретишь, — усмехнулся Гамов.
— Вам не позволяли публиковаться? — настаивал Роберт.
Гамов помолчал, глядя, как тень от облака легла на далекие склоны Скалистых гор. Роберт ждал.
— Вряд ли я смогу внятно объяснить, — сказал Гамов. — Ощущение себя, как газа, ограниченного емкостью. Газ должен иметь определенную температуру, чтобы соответствовать внешним условиям, давление должно быть не больше определенного — и эта величина тоже зависит от внешних условий. В такой среде чувствуешь себя… да, не свободным. Настолько, что хочешь… не просто хочешь, но чувствуешь необходимость избавиться от сосуда, в котором находишься.
— Интересное сравнение, — вставил Роберт. — Странно, конечно, но я понимаю ваше состояние, хотя, казалось бы… В моем «Свободном владении Фарнхэма» именно о такой свободе я писал. Казалось бы, всё другое. Никакой науки, только человеческие отношения. Но… похоже.
— Не люблю вспоминать, — покачал головой Гамов.
— Роберт, — позвала Джинни, — вы разговаривайте, а мы с Барбарой пойдем выпьем по коктейлю. Вам принести?
Женщины поднялись.
— Не люблю коктейли, — сказал Гамов. — А против мороженого не возражал бы.
— Принесу, — сказала Барбара. — А вам, Роберт?
— Надеюсь на вкус Джинни. Она, — он улыбнулся жене, — прекрасно чувствует мое настроение, и по тому, что выберет, я сам пойму, что мне нужно в этой жизни.
Джинни взяла Барбару под руку, и женщины удалились, продолжая начатый разговор.
— Присядем? — Гамов опустился в кресло, жалобно заскрипевшее под его тяжестью. Роберт опустился в соседнее и повернул кресло так, чтобы смотреть не на горы, а на собеседника.
— Профессор Гамов, — спросил он самым дружелюбным тоном, на какой был способен. Джинни сейчас посмотрела бы на мужа удивленно и решила, что он собрался подложить собеседнику свинью. — Как вы относитесь к летающим тарелкам? Я имею в виду — с точки зрения научной свободы.
Какой реакции он ожидал от Гамова? Удивления? Раздражения?
— Никак, — мгновенно отреагировал Гамов. — Мне они не интересны.
— Не интересно узнать, что они собой представляют?
— Нет. Но… — Гамов помедлил. — Мы говорили о научной свободе. С этим связан ваш вопрос о тарелочках?
— В каком-то смысле, — кивнул Роберт.
— Понимаю, — задумчиво произнес Гамов. — Но я говорил о свободе придумывать новые идеи и гипотезы. Свобода выбирать методы. Свобода публикаций. Свобода дискуссий.
— В том числе свобода ошибаться?
— Конечно! Свобода ошибаться — самая важная, на мой взгляд!
— Вот как… — протянул Роберт. — Пожалуй… Хотя…
— Свобода на ошибки, — с энтузиазмом провозгласил Гамов, — необходима в науке. Без этой свободы наука не могла бы развиваться. Метод науки: пробовать, ошибаться, пробовать опять и опять делать ошибки, пока не найдешь правильное объяснение, правильную гипотезу.
— Хотя… — Роберт всегда заканчивал начатую фразу, даже если его перебивали. — Свобода ошибаться далеко не всегда — благо. Судья не имеет права на ошибку, согласны? И врач. Особенно — хирург. Слишком велика цена.
— И у судьи, и у врача право на ошибку есть обязательно, иначе они вообще не смогли бы работать. Чтобы быть уверенным в себе, человек должен понимать, что может ошибаться.
— Парадокс! — воскликнул Роберт.
— Конечно, — усмехнулся Гамов. — Люблю парадоксы, они позволяют свободно рассуждать. И ошибаться.
— А как быть с человеком, который знает, что ошибается, но продолжает стоять на своем?
— Знаю таких упрямцев. Что ж, свобода либо есть, либо ее нет. Вы, наверно, слышали о такой замечательной личности — Фред Хойл?
— Хойл… — задумался Роберт. — А! Это астроном, написавший «Черное облако»?
— Да, он.
— Читал. Не понравилось. Скучновато. Но, — быстро добавил Роберт, — это мое личное мнение.
— И вы, естественно, имеете право на ошибку, — рассмеялся Гамов. — На мой взгляд, это лучшее, что Хойл сделал не только в литературе, но и в науке.
— Еще один парадокс, — хмыкнул Роберт.
— Естественно. Роман прекрасен именно потому, что, во-первых, написан абсолютно научно, ни один научный принцип не опровергнут, а во-вторых, «Черное облако» — абсолютно ошибочная идея, как и всё, что сделал, делает и будет делать Фред, один из умнейших ученых, каких я знаю.
— И опять парадокс! Хойл очень известный ученый.
— Конечно. Он придумал замечательную идею о том, что Вселенная стационарна и не расширяется.
— А это не так? — насторожился Роберт.
— Нет, — отрезал Гамов.
— Извините, я не такой знаток…
— Неважно, — отмахнулся Гамов. — Проблема в том, что наблюдения гипотезу Хойла не подтверждают.
— То есть это ошибка.
— Это не просто ошибка. Хойл прекрасно знает, что это ошибка, в наблюдениях он разбирается лучше многих. Тем не менее придумывает новые аргументы в пользу своей ошибочной гипотезы.
Гамов разволновался так, что поднялся, подошел к ограде балкона и, повернувшись к Роберту спиной, стал разглядывать из-под ладони далекие склоны, покрытые зеленью.
Роберт решил, что собеседник не собирается больше говорить о свободе совершать ошибки, и по своей обычной привычке задавать провокационные вопросы спросил:
— Вы сами, профессор, часто пользуетесь свободой ошибаться? Много ли научных ошибок совершили вы в вашей карьере?
Он хотел спросить еще и о том, как часто профессор позволяет себе ошибаться в личной жизни и не ошибся ли он с выбором спутницы. Роберту показалось, что профессор не проявил должного уважения к собственной супруге: выходя на балкон, он не пропустил вперед Барбару, и Роберт обратил внимание, каким взглядом она посмотрела на мужа — впрочем, профессор не увидел.
Гамов повернулся, посмотрел на Роберта проницательным взглядом, облокотился на перила и произнес скучным голосом:
— Насколько я понимаю, вы хотели у меня что-то спросить. Но то ли забыли о своем вопросе, то ли…
Выразительная пауза.
— То ли, — сказал Роберт, глядя на Гамова снизу вверх и испытывая от этого непривычное неудобство. Гамов опустился в кресло, и их глаза оказались, наконец, почти на одном уровне.
— Видите ли, профессор, — продолжил Роберт, — мне не дает покоя… точнее, время от времени я думаю об ошибках. Ваши слова о свободе ошибаться пришлись как раз к месту.
— Вот как? — поднял брови Гамов.
— Я думал об ошибках, какие мы совершаем в жизни. Согласитесь, ошибаемся мы куда чаще, чем принимаем правильные решения.
— Которые, — перебил Гамов, — через какое-то время вы сами начинаете признавать ошибочными.
— Бывает, — не стал возражать Роберт. — Правильно мы поступили или нет, обычно понимаешь не сразу. Порой — через много лет. Моя первая жена… Ошибка молодости, но, когда мы решили пожениться, я был уверен, что это — на всю жизнь.
— Частая ошибка, — кивнул Гамов. — Наверно, каждый второй или каждая вторая такую ошибку совершает.
— Может быть, но я хотел сказать о других ошибках. Научных.
— Вот как? — безразлично спросил Гамов. Что мог думать о научных ошибках писатель, имевший, похоже, о реальной науке довольно смутные представления?
Безразличие профессора не осталось незамеченным, но Роберт уже начал решающий разговор и готов был довести его до конца, даже если бы профессор заткнул уши.
— В молодости, когда мы много беседовали о фантастике с Джоном Кэмпбеллом… Это редактор журнала Amazing Stories, печатавший мои первые рассказы… Так вот, Джон рассуждал о том, сколько интересного фантасты предсказали. Он как раз опубликовал рассказ Картмилла, где было точно описано устройство атомной бомбы. Тогда еще даже не было взрыва в Аламогордо. А я говорил, что Картмилл молодец, но ошибочных прогнозов всё равно гораздо больше. Джону эта мысль очень не нравилось, но возразить ему было нечего: никому пока не пришло в голову посчитать число ошибочных идей по сравнению с правильными.
— А вы сами? — перебил Гамов. — Вам было интересно, вот и посчитали бы!
— Я? — хмыкнул Роберт. — Математик из меня никакой. К тому же, чтобы подсчитать, нужно перелопатить все фантастические журналы, все книги! А когда писать самому? И кто мне платил бы за такую работу?
— Тогда… — пожал плечами Гамов.
— Погодите! — взволновался Роберт. — Есть разница между научной фантастикой и наукой. Принципиальная разница, и я понял ее именно в разговорах с Джоном. Все ошибаются — и ученые, и фантасты. Но у фантастики есть качество, которого нет у ученого. А у ученого есть качество, которого нет у фантаста. Фантастика — это литература. И если некто написал великолепный роман, читать его будут и через десять, и через сто лет. Если идея фантаста ошибочна, то помнить об этом тоже будут и через десять, и через сто лет, и будут говорить: фантаст ошибся! Запоминаются хорошие произведения, о плохих забывают, даже если там были отличные идеи и предсказания. Кто, кроме самых завзятых любителей, сегодня читает Гернсбека? Единицы! А «Конец Вечности» Азимова читают все и будут помнить. Но ведь идея ошибочная, и это тоже все понимают. Путешествия во времени невозможны. Изменить прошлого невозможно. Верно, профессор?
Гамов неожиданно осознал, что внимательно слушает Роберта и кивает, будто китайский болванчик, купленный как-то в Лондоне. Болванчик стоял у него на письменном столе, и Гамов, написав страницу в статье или записав мысль, посматривал на болванчика, рассчитывая на его одобрение. И всегда получал. Это его успокаивало. Но чтобы он сам играл роль болванчика, даже не замечая этого…
— Не согласны?
— Почему же, — поторопился Гамов. — Да, вспять во времени перемещаться невозможно, и даже не потому, что возникают парадоксы. Это запрещено вторым началом термодинамики, которое…
Он замолчал и кивнул: продолжайте.
— Я о разнице, вы поняли. Ошибки фантастов помнят, а ошибки ученых… Скажите, профессор, часто ли встречаются в научной литературе ссылки на ошибочные работы? Я имею в виду — после того, как опубликована статья с правильной гипотезой или теорией.
— Бывает, но редко, когда хотят лягнуть автора. Обычно ссылаются на правильные, подтвержденные исследования.
— А о неправильных забывают. Отсутствие ссылок — верный признак, что работа сгинула без следа.
— Туда ей и дорога, — рассмеялся Гамов.
— Я о том и говорю! — воскликнул Роберт. — Ошибки фантастов помнят долго, ошибки ученых забывают быстро.
— Согласен. Разница есть. Кстати, моей любимой книгой в детстве была «Машина времени». Я ее и сейчас помню почти наизусть. Все эти полированные ручки и переключатели. Хотя идея возмутительно неправильная.
К чему, однако, вел разговор Роберт?
— Неправильные, ошибочные, несостоявшиеся научные идеи, — медленно, с нажимом произнес Роберт. — Они исчезают, о них никто не думает, о них вспоминают изредка, если хотят сравнить поверженную теорию с нынешней, верной, но завтра и она окажется хуже более совершенной теории, и ее тоже забудут. Перестанут ссылаться. Разве что историки науки…
— Достаточно тривиальная мысль, — сухо произнес Гамов. — Не вижу, что здесь…
— Вот именно. Вы не видите. И никто не видит. Поразительно!
Гамов никак не мог уловить мысль Роберта. Что, черт возьми, он хотел сказать на самом деле?
С гор прилетел прохладный ветерок, и Гамов передвинул кресло, чтобы ветер не дул в лицо. И не в ухо. Уши у него часто болели, и он старался их беречь. В последнее время стал хуже слышать, и это его беспокоило.
Пришлось и Роберту передвинуть кресло — он-то как раз любил ветер в лицо. Впрочем, какой это ветер? Одно название.
— Я, конечно, не ученый, — произнес Роберт, — и могу оказаться не прав. Потому-то давно хотел изложить свою мысль человеку, для которого наука — смысл жизни. Погодите, профессор! Вижу, вы собрались возразить. Послушайте. Вы согласны, что девять из десяти новых научных идей, независимо от того, в какой науке они предложены, оказываются ошибочными?
— Не считал, — сухо отозвался Гамов. — Девять из десяти? Может быть. — Подумал и добавил: — Может, и больше. Метод проб и ошибок, единственный, по сути, научный метод, — никуда не годится. Приходится перебирать множество предположений, пока не найдешь правильное. Помните, что Черчилль говорил о демократии? Демократия плоха, но всё остальное еще хуже. То же могу сказать о научном методе.
— Да, — кивнул Роберт. — Метод проб и ошибок в науке — всё равно, что демократия в политике. Но кто-нибудь хотя бы пытался нащупать в хаосе новых идей какой-нибудь порядок? Кто-нибудь пытался, исследуя научные ошибки, создать теорию или хотя бы гипотезу их эволюции?
— Эволюции ошибок?
— Именно.
— Я таких попыток не знаю.
— А теперь представьте, что в эволюции ошибочных идей — в науке, фантастике, философии — да, возможно, в любой человеческой деятельности — есть внутренняя логика. Во всем, что происходит в природе, есть логика, нам, возможно, непонятная. Как в теории Дарвина. До Дарвина биологи лишь систематизировали — Ламарк и другие. Дарвин обнаружил внутреннюю логику и систему.
— Существует, я убежден, — продолжал Роберт, — внутренняя система эволюции научных ошибок. Я говорю именно о признанных ошибках, даже если вчера или сто лет назад некая теория считалась правильной. Как флогистон или эфир. Но это всё же ошибки, и их нужно включить в общий реестр сделанных ошибок. Никто — вы сами подтвердили — даже не пытался искать внутренние закономерности в ошибочных теориях. Наука обязана от ошибок избавляться — и только. Жизненные ошибки нужно исправлять — и только. Но ошибок во всей человеческой деятельности гораздо больше, чем правильных решений. На каждый момент времени, конечно. Это колоссальный массив информации! И кто-нибудь с ним работал? Именно как с единым массивом? Искал в нем внутреннюю логику, связи идей, принципы развития? Нет и нет! Вы это только что подтвердили…
— Я не… — начал было Гамов, но прервал сам себя. — Продолжайте, Роберт. Кажется, я начал понимать, куда вы клоните.
— Я хочу сказать, что не существует еще одной науки. А она необходима. Наука об ошибках.
— Историки науки все-таки…
— Они тоже просто перечисляют ошибки, указывают на причину. Никто не пробовал ошибки систематизировать, как Ламарк. Систематизировать — первое дело в любой науке, согласны? Если есть система, с ней можно работать. Системы ошибок нет. Это просто ошибки. Вместо того, чтобы создать науку о научных ошибках, вы, ученые…
— Я понял, — перебил Гамов. — Мы от ошибок избавляемся. В этом путь науки.
Слишком пафосно. Гамов поморщился. Он терпеть не мог пафоса, тем более в собственной речи.
— Наука об ошибках… — он попробовал словосочетание «на вкус», и оно ему понравилось. Неожиданно.
— Но! — Роберт придвинул свое кресло ближе к креслу Гамова. — Дело не только и не столько в том, чтобы систематизировать ошибки. Наука об ошибках должна суметь создавать правильные идеи! Понимаете? Правильные. Они всё равно всегда возникают из ошибочных. Значит, должен быть метод создания правильных идей, используя только ошибки. Понимаете?
— Да, — нетерпеливо сказал Гамов. Чужие идеи он всегда воспринимал быстро. Бывало — даже быстрее собственных, которые вырастали из чужих ошибок.
Дурак учится на собственных ошибках, умный — на чужих. Черт, почему пафос сейчас так и всплывает? Хорошо хоть, он не успел сказать это вслух.
— Наука об ошибках, говорите вы? — задумчиво произнес он. — Надо подумать.
Роберт понял буквально. Профессор хочет подумать. Прекрасно.
Он сложил руки на груди и ждал. Молчать Роберт не привык и сдерживал себя, чтобы не сказать лишнего.
— Эрратология, — произнес Гамов.
— Что? — не понял Роберт.
— Название, — пояснил Гамов. — Эрратология — наука об ошибках.
И рассмеялся. Роберт остался серьезен.
— В любой науке, — продолжил Гамов, — главное — придумать название. Тогда дело пойдет.
— Эрратология, — повторил Роберт. — Профессор, вот что значит — быть профессионалом. В одном слове вы сконцентрировали всё, что я тут наговорил, перескакивая с пятого на десятое.
— Да ладно, — Гамов хотел взмахнуть рукой, но, сидя, получилось плохо, ударился локтем о боковину плетеного кресла и поморщился от боли.
— Буду думать, — сказал он. — Есть о чем. Как-нибудь расскажу об эрратологии Хойлу. Может, поняв, что стал героем новой науки, он откажется от теории стационарной Вселенной.
— Я… — начал Роберт и замолчал. Наверно, не стоит рассказывать о незавершенном и даже толком не продуманном рассказе. Но всё же решился: — Как-то я начал писать рассказ. Главный герой — ученый, придумавший науку об ошибках. Он записывал абсолютно всё, в чем ошибался сам, а ошибался он часто, и не только в науке. В жизни. Он много лет положил, пытаясь придумать прекрасную новую идею, пользуясь только своей теорией ошибок.
— Придумал? — с интересом спросил Гамов.
— Наверно, — пожал плечами Роберт. — Рассказ так и лежит не дописанный.
— Пропал интерес?
— Я не смог пока придумать идею, которая стоила бы целой науки.
— Я вам подскажу, — улыбнулся Гамов. — В науке много идей, которые сейчас считают ошибочными. В будущем они могут сбыться, и вы окажетесь пророком. Как вам такое?
— Неплохо, — одобрил Роберт.
— Например, путешествие к звездам.
— Я писал об этом.
— О вашей «Вселенной» я и подумал. Когда-то она произвела на меня впечатление. Абсолютно ошибочная идея — корабль поколений.
Роберт хотел возразить, что в свое время… Промолчал.
— Сейчас, — продолжал Гамов, — есть идея, которая тоже может оказаться ошибочной. А может, нет. Эрратология, — улыбнулся он, — еще не сказала своего слова по этому поводу. Я имею в виду генетический код, заключенный в двойной спирали Уотсона и Крика.
— С ней что-то не так? — насторожился Роберт.
— Всё так, — успокоил его Гамов. — Когда-нибудь биологи научатся код изменять. Наука развивается от ошибок к знанию, от знания — к использованию, от использования — к нужным нам изменениям. Код изменят, человек будущего сможет жить в космосе, и тогда…
— Блестяще! — Роберт не смог усидеть, поднялся на ноги и встал перед Гамовым, глядя на него сверху вниз. — Люди будут ходить к звездам пешком!
— Это слишком… То есть я хочу сказать…
— Не надо ничего говорить! Если это окажется ошибкой в науке, для фантастики — то, что нужно!
— Напишете?
Ответить Роберт не успел.
— Джорди, — сказала Барбара, выходя на балкон. За ней шла Джинни, доедая мороженое. — Вы тут не заскучали без нас?
Гамов поднялся.
— О, мы хорошо поговорили. Роберт изобрел новую науку, я придумал для нее название, и мы обсудили идею — то ли для науки, то ли для фантастического рассказа.
— Роберт… — Джинни взяла мужа под руку. — Поедем домой? Ветер с запада, и туча над горами появилась. Не люблю, когда ты ведешь машину в дождь.
— Пожалуй, — решила Барбара, — мы тоже поедем домой.
Гамов повернулся к Хайнлайну.
— Вы не ответили на вопрос, Роберт.
— Не знаю, — сдержанно произнес Хайнлайн. — Но название я уже придумал.
— Не секрет?
Хайнлайн поцеловал Джинни в щеку, улыбнулся Барбаре и сказал:
— Достаточно времени для любви.
* * *
Вечером, поужинав и устроившись на диване перед телевизором, Барбара положила голову на плечо мужа и спросила:
— Хайнлайн действительно придумал новую науку?
Джордж потер ладонью подбородок и сказал, рассеянно глядя в пространство:
— Представь себе. Только, боюсь, заниматься этой наукой никто не будет.
— Почему?
— За свою историю люди понаделали столько ошибок, что их вряд ли кто-то сможет хотя бы классифицировать, не говоря о том, чтобы свести в систему.
— Зато название для нового романа мистер Хайнлайн придумал хорошее, верно?
— Ну… — протянул Гамов. — Для любви времени всегда недостаточно, тебе не кажется?
Павел Амнуэль
Загрузка...