Два мира рядом: деревня, повидавшая века, и растущий рядом с ней наукоград на холме. Прежний уклад, неизменный, крепко укорененный в земле, и новый, пришедший словно из ниоткуда. Оба — на одной фотокарточке времен строительства города Пущино. Как они пересекались, взаимодействовали между собой, прорастали друг в друга? Этому была посвящена онлайн-беседа, которую провели 24 февраля организаторы фестиваля «Наукоградостно».
Поводом для разговора стала презентация книги пущинского археолога и краеведа, научного сотрудника Приокско-Террасного заповедника Василия Демидова «Рассказы о древних временах. Воспоминания крестьян пущинского Заочья». Это отрывки из бесед со старожилами, которые записывались начиная с 1970-х годов и до недавних лет, и были посвящены разным временам — дореволюционному, довоенному, военному периодам… Даже названия родных деревень участников опроса — уже как песня: Зыбинка, Жерновка, Липицы, Мещериново, Присады, Шепилово, Лужки, Митинки, Алфертищево, Спас-Тешилово, Тульчино, Ченцово… И так далее — много их было. Сейчас, когда «деревенскую Атлантиду» практически сменили дачи и коттеджные поселки, память о ней — это и память о наукограде.
Ведущая беседы, одна из организаторов «Наукоградостно», этнограф и фольклорист Ксения Федосова уже знакома читателям ТрВ-Наука. Мы публиковали ее текст (в соавторстве с Анной Резниковой) по поводу страхов в фольклоре и современности, а также рассказ об экспедиции в карельское село Ялгуба1. Но нынешняя тема особенная. Попробуйте-ка изучать сами себя!
Ксения Федосова: Идея книги не могла во мне не отозваться. Я из семьи научных сотрудников, биолога и химика, человек, принадлежащий к академической традиции, и долгое время мир сводился для меня собственно к городу Пущино, к институтам, куда я приходила к маме в лабораторию. Создавалась гармоничная ойкумена со своими границами, и хотя мы много ходили по лесам, мир деревень вокруг полностью от меня ускользал. Я совершенно не отдавала себе отчета в том, что за пределами нашей новой, очень молодой наукоградской истории есть другая жизнь, с исторической глубиной и с корнями.
Закончив кафедру фольклора филфака МГУ, я стала профессионально заниматься этнографией, фольклористикой, антропологией, занимаюсь этим больше 25 лет и каждый год записываю воспоминания старожилов в самых разных регионах — но не в своем родном. То есть я росла в одном мире, а теперь профессионально занимаюсь другим, и эти два мира между собой не пересекаются, точнее, есть только узенькие мостики между ними. Сегодняшняя встреча для меня — возможность многое переосмыслить, как-то увидеть эти мостики и, может быть, чуть-чуть их расширить.
Василий Демидов: Идея книги возникла три года назад. Довольно давно мне достались дневниковые записи Юрия Васильевича Беспалова — их мне передала его супруга Лариса Алексеевна, за что ей огромное спасибо. Книга состоит наполовину из опросных записей Беспалова и моих, собранных к 2014–2015 годам.
Свои работы, различные исторические сводки я выкладываю на сайте клуба любителей путешествий «Азимут»2. В 2016 году я опубликовал там два материала — воспоминания о древних временах и воспоминания о военном времени. Это, собственно, и есть текст книги почти в полном объеме. То есть он довольно долго был доступен онлайн. Просто мне хотелось сделать что-то печатное. Сначала думал просто взять эти записи и орпубликовать их в виде брошюры. Но я знал, что в пущинском Доме ученых есть собрание картин художников, которые работали в этих краях в 1940-е — 1950-е годы, и возникла идея украсить текст визуальным материалом, чтобы читатели могли не только вообразить, но и прямо увидеть деревню Пущино тех лет, ее жителей, крестьян и крестьянок, детей, коров и т. д. А чтобы люди представляли, где это было, я собрал коллекцию старых карт и тоже в книгу добавил. На них видно: вот деревня Пущино, вот деревня Харино, а вот тут появился город, который занял бывшее совхозное поле между Пущино, Харино и Митинками. Этот район — самый ключевой для нас, для жителей города Пущино. То есть я собирал то, что лично мне было интересно.
— Курган был под телескопом на ФИАНе, и под Зыбинкой один. И еще где пруд Мещерский, там тоже стоял большой курган. В Тульчино возле церкви есть один. Это всё со времени войны с татарами. На них огни сигнальные передавали.
Анна Егоровна Виноградова
д. Пущино
К. Ф.: А как возникла идея собирать материал?
В. Д.: Сначала я искал какую-либо информацию по ямам и курганам около деревень Алфертищево, Балково и Тульчино. Там есть уникальный археологический объект, происхождение которого до сих пор неизвестно. Я попытался собрать сведения о нем путем опроса старожилов. А в рассказах часто заходила речь о войне и о 1920-х и 1930-х годах. Я понял, что это новые, интересные сведения, и решил продолжить поиски, чтобы потом разместить материал на сайте. Я обошел одну бабулю за другой. В основном они, бывшие колхозницы, жили уже не в деревнях, а в городе Пущино.
На обложке книги — великолепная картина из собрания Дома ученых. На ней изображена бабка Марья, деревенская колдунья. Я был потрясен: увидел картину, прочитал ее название и понял, что это та самая старушка, о которой идет речь в воспоминаниях! Вот, пожалуйста, человек сидит перед тобой на картине, и всё подписано. Это не просто поразительно само по себе, но еще и заставляет доверять источнику. То есть все эти рассказы по большей части — правда.
Большая благодарность Юрию Васильевичу Беспалову, который первым еще в 1970-х годах начал записывать рассказы крестьян. Он просто любил ходить по окрестностям, опрашивал людей прямо в деревнях. В дневниках есть записи, например: «Прогулка по деревне Тульчино». Он ходит, куда-то стучится, разговаривает с какими-то стариками, записывает их слова. Не только о чем идет рассказ, но и где-то — прямую речь, что очень важно. Эти краткие фразы — очень живые, они оживляют текст. Ты видишь не просто воспоминания, а человека, который рассказывает, его мироощущение.
Инстинктивно я делал так же. Я не использовал диктофон, просто записывал в тетрадочку, сидя рядышком, просто слушал. Если всё время записывать, то трудно с человеком разговаривать, он не очень будет расположен рассказывать. Но если что-то цепляет ухо, какая-то фразочка или какое-то важное сообщение, это записывается слово в слово. И делаются пометки, если слово незнакомое.
— Недалеко от Шипилово хороший ключ под кладбищем в овраге. Вода целебная. Зимой ходят полоскать белье, там портомоище. А кладбище не наше, а столоверов сладкой веры.
— Хлысты собирались на сходки в Вечерях. Я маленькая была (до революции) видела. Они ставни закрывали, а мы подсматривали в щелочки. Хлысты раздевались донага и бегали вокруг бочки с водой в избе. Были еще чёртовой веры люди, в церковь не ходили, у них много икон было. А были бабушкиной веры, они триста раз читали «Отче наш» по леске с узелками. Были пятидесятники и сталоверы.
Мария Григорьевна Рысина, 1904 г. р.
д. Шипилово
Например, у нас в окрестностях было много староверов, и их местные по-разному называли, обычно «столоверы». А еще были «столоверы сладкой веры». Ни за что не поймешь, что это такое, пока тебе не напишут в комментариях! Хорошо, что Беспалов это записал и пояснил, что это значит: староверы, которые не ели мясо.
К. Ф.: Материал книги отражает геолого-географический интерес собирателя, много записано про ямы, про рвы и про курганы. Насколько это согласуется с твоими научными географическими изысканиями?
В. Д.: Это часть моих изысканий. У меня вышли две статьи в рецензируемых журналах, и эти устные свидетельства являются в них одним из доказательств. Есть данные о разрезах, есть данные исторических источников типа писцовых книг, есть эти расспросные данные, и они очень важны. Люди помнят что-то, что им рассказывали старики.
— Татарские-то курганы, которые на полях у нас. Камни не добывали под Сенькино, нет, не добывали. А в Алфертищево не знаю, может, и добывали, там у них местность араратская.
Нина Георгиевна Титова (Шмелева)
д. Сенькино
К. Ф.: Есть в книге как минимум две версии про функции курганов. Что это могильные сооружения и что на них разводили сигнальные огни. Хотя одно другому не мешает. И нет никаких данных, которые могли бы нам показать, фольклор это или память. Что говорит наука на этот счет?
В. Д.: Даже из расспросов в моей книге видно, что это фольклор, смесь каких-то разных сведений, которые человек имеет, включая, возможно, школьные. Курганы, которые находятся у нас, — фактически не курганы, а просто крестьянский термин для любого возвышения такого рода. Это отвалы. Вопрос: для чего они сделаны, что добывали? А это удалось выяснить как раз благодаря расспросам, которые сумел сделать Беспалов, пока люди были живы. Есть сообщение о том, что крестьяне деревни Тульчино за бутылку водки делали ручные жернова, а курганы образовались из отвалов. Это, может быть, и не так, потому что есть косвенные признаки, что это добыча, например, железной руды. Тем не менее это могло делаться и параллельно.
— По дороге из Харино в Грызлово большой курган был. Когда на него чашу ФИАН ставили, нашли в кургане конскую сбрую.
Виктор Михайлович Чуркин, 1927 г. р.
д. Харино
К. Ф.: На Русском Севере, где я чаще работаю, распространен фольклорный сюжет о том, что в этих местах жила чудь (финно-угры), и когда пришли русские, красивые, беловолосые и светлоглазые, чудь сама себя похоронила от какого-то горя и ужаса. Реальная история того, как славяне колонизировали эти территории, разная, и ямы, которые в окрестностях деревень встречаются, у жителей в фольклорных текстах как раз осмысляются как места самопогребения чуди. Мы как фольклористы не имеем возможности проверить, было ли там погребение или это отвал, мы записываем фольклор. Мол, чудь выкопала ямы, и когда пришли русские, сама себя под землей похоронила, и в этих ямах клады находят.
В. Д.: В материалах, собранных для книги, подобных сюжетов не было. Такого фольклора глубинного мне не удалось услышать, и я вижу, что Беспалову тоже. Может быть, район не настолько глухой. Здесь давно уже шел процесс индустриализации, отходничества, чего угодно, народ давным-давно цивилизованный.
— У нас недалеко есть большая гора Жерновская, там был святой дуб. И на той горе родник, а в нем вода целебная. А в самой горе всё прямо переливается, и такой звон чудесный слышится, когда гроза. Пастухи ложились на землю и слушали. У меня муж-пастух рассказывал. Он все цветы знал.
Раиса Иосиповна Смирнова, 1928 г. р.
с. Жерновка
Есть отдельные небольшие рассказы о чудесах: например, моя любимая цитата про пастуха под горой, который слышит звон чудесный. Бабушка, которая об этом рассказала, могла бы быть колдуньей или рассказчицей в какой-то в деревне. А может, и была.
Но такие фразы, хоть и интересны сами по себе, не содержат единых мифологических сюжетов. Ими могли быть, к примеру, набеги крымских татар — но память о них здесь уже давно утрачена. Сейчас таким источником рассказов для местных пенсионеров является война, а для многих — и коллективизация. Но эти рассказы — еще не миф, ничего там чудесного нет.
— На святом дубе повесился один человек в коллективизацию, дуб потом заново освятили. Говорят, что это повесился приходской поп в день закрытия церкви в 1936 году. А когда открывали в церкви клуб, бабка одна предупредила, что несчастье случится. Гармонист, который первым заиграл в церкви, вскоре выстрелил себе в глаз и погиб. А девки-плясуньи: у одной высохла нога, другая разумом тронулась.
Неизв.
с. Жерновка
А есть истории, которые звучат уже очень похоже на миф. Это всё, что связано с церковью в революцию и советское время. Для многих деятельность церкви стала светлым воспоминанием: ходили попы, что-то освящали, люди ходили на крестный ход, было всё хорошо, а потом какие-то сволочи сняли колокола, разрушили церкви и т. д. Это даже не осознается, потому что люди вроде бы советские, но и в расспросах 1970-х годов, и сейчас звучит одно и то же. Это единый сюжет: было хорошо, потом разрушили, и за разрушение, за надругательство, за смешки, за частушки приходит наказание свыше, проклятие. У одного глаз выбит, у другого высохла рука, третий умер очень быстро. Это прямо фольклорная тема, у которой есть соответствующие признаки — когда реальность обрастает единообразной мифологической канвой.
К. Ф.: В окрестностях городских агломераций и в целом в Московской области материала записано довольно мало. Все фольклорные, этнографические экспедиции ездили довольно далеко. Поэтому, когда открывается кусочек старины именно из ближних краев, у этого есть особая ценность.
— Последний барин пущинский Каштанов уехал за границу и присылал оттуда письмо одному знакомому крестьянину, спрашивал, как усадьба при большевиках. Когда получил ответ, что в усадьбе сделали больницу, радовался. А крестьянин потом все его письма сжег, боялся, что узнают.
Анна Егоровна Виноградова
д. Пущино
Для меня таким открытием стала усадьба, рассказы о последнем помещике, который уехал в Америку. (Усадьба Пущино-на-Оке. — Прим. ред.) Это здание меня всегда привлекало, мы туда лазили в детстве, и оно постепенно на наших глазах разрушалось. А недавно установили информационные щиты, и я прочла живые свидетельства людей, которые помнили этого помещика, его характер, его действия в период революции, и это полностью перевернуло мое восприятие усадьбы как просто памятника, просто здания, где снимались советские фильмы. Оно сразу стало для меня каким-то живым, как те усадьбы, которые видишь, когда приезжаешь в другие города.
Еще один реликт — деревенский дом в городе (показывает фото). Это был клуб «Коряга», где занимались деревянным творчеством, резьбой, создавали прекрасные ландшафтные скульптуры. Мы спорили, был ли этот дом специально построен для клуба «Коряга» или нет. И выяснили у старожила этого клуба, что это дом из деревни Харино. Много типично деревенского в нем считывается.
Вершина врага (оврага. — Прим. ред.) называлась Дедова голова, там бил ключ. Ходили к нему за папоротником в Иванову ночь. Темно внизу, там дубы, которым тысяча лет, норы барсуков. Боялись вечером идти в Балково мимо того леса, волки водились и барсуки могли напасть. Тут убит был последний волк. А в лис прямо с крыш Харинских домов стреляли.
Виктор Михайлович Чуркин, 1927 г. р.
д. Харино
В. Д.: Усадьбой я не очень интересовался — просто о ней все говорят, много об этом написано. То есть это не загадочно. Но те же самые чувства, о которых ты говоришь, у меня вызывали наши здешние деревни, овраги, ручьи… Я много бродил по окрестностям, на лыжах, как угодно, и много мест здесь знаю. А когда видишь какой-нибудь родник, и оказывается, что это не просто родник, что туда люди ходили с молебном, у него там своя история, причем необычная, не ожидаемая, то этот кусок земли становится узнаваемым. Ты понимаешь, как он жил до тебя.
Когда я собирал сведения уже о военном времени, искал воспоминания не только местных жителей, но и летчиков, которые воевали на Липицком аэродроме. Читал воспоминания и делал сноски: такой-то такого-то полка был офицером, в бомбардировочной авиации служил… и смотрю, вдруг, что нет даты смерти. Это как так? Оказалось, летчик был жив, в 2015 году я успел его найти через ветеранское объединение и расспросить. А через несколько лет он умер, и было ему 95 лет. Я по телефону его опрашивал, он мне рассказал, как он раненым лежал в пущинской больнице и прекрасно помнит, как собирал лисички там в окрестностях. Больше ничего не вспомнил, но всё равно: лежит, значит, раненый летчик в госпитале, ходит, лисички собирает. И я тоже там хожу, лисички собираю!
— В Аладьино был завод, на котором делали известные «Аладинские лампы», они во всем мире известны. Отсюда пошел сказочный Аладин, он наш земляк.
Неизв.
д. Аладьино
К. Ф.: Было бы очень интересно поспрашивать, чем было для людей из деревни появление города. Какие были ожидания, переехал ли кто-нибудь прямо в Пущино, удавалось ли устраиваться на работу…
Конечно, люди ходили туда торговать. Я нашла фотографии из 1960-х — вот магазин «Спутник», любимый пущинцами, сейчас там «Дикси». Около него люди, вот бабулечка прямо совсем деревенская, в платочке, продает что-то, выращенное на огороде.
Наталья Шилова (слушательница встречи): У меня дедушка и бабушка — одни из первых жителей города. Бабушка — первый продавец города, дедушка в культмассовом секторе работал, в клубе при СМУ-7. И тогда родильное отделение было в усадьбе, моя мама там родилась. Это прямо духовная колыбель моего рода. И бабушка с дедушкой жили сначала в бараках в деревне Харино, они из простого крестьянского рода. Мама очень любила окрестные деревни, она всегда хотела дом, и вот сейчас он у нас есть в Аладьино. И мое детство тоже связано с молоком, для меня это родное. Мама меня водила на Митинки за козьим молоком, я в одиночку играла на Митинках, по этим оврагам лазила до кладбища. Это наш уникальный пущинский симбиоз города и деревни.
К. Ф.: А вот еще история из моего детства. Для меня, грудной, мама брала козье молоко в деревне Балково (это за городом, за нашим микрорайоном «Д»). А когда я выросла, девочка из соседнего подъезда, моя ровесница, разносила по дому молоко. У ее мамы в Балково — это на другом конце города — была корова. Мама утром бежала ее доить, потом приходила дочка, брала банки и разносила молоко нашим соседям из новой панельки. В доме четыре подъезда — этой коровы вполне хватало, чтобы утром и вечером всем раздать. Простой наглядный пример взаимовыгодной связи деревни и города.
Да, такое много где есть, но когда ты сам это молоко пьешь и привыкаешь к этому вкусу деревенского молока, который очень отличается от того, что ты видишь в магазине, ты начинаешь различать этот особенный вкус — как привет из другой жизни. То есть у этой жизни, у крестьянской, за городом какой-то другой вкус.
А летом, когда не надо было ходить в школу, я смотрела по утрам в окно и видела, как какой-то дедушка из Балкова идет с несколькими козами туда, где сейчас дворец спорта «Ока». Там было поле, рощица березовая, еще до автостанции, и каждое утро он там прогонял через него своих коз. И это было максимально странно. Вроде бы город, асфальт, фонтаны — и одновременно козы… Это как в Москве вдруг видишь белье, которое сушится на веревке где-то во дворе. Не в машинке стиральной с сушилкой, не дома, а в общественном пространстве, так, как это принято в деревне.
— Клуба у нас в Дубачино никогда не было. Летом собирались на игры и танцы на Святой поляне молодежь. А зимой снимали у какой-нибудь бабушки избу и там устраивали вечерки — веселилась молодежь. <…> Играли в игры, в лапту, в ремешок, в ручеек играли. Танцевали, качели стояли. По праздникам базар устраивали, приезжали торговцы. Было интересно, и весело, и модно.
Антонина Сергеевна Потапова
д. Дубачино
Понятно, что Пущино не сразу стало таким. На старых фотографиях видно, что еще не всё заасфальтировано, было грязно, люди еле-еле доползали по лужам до заасфальтированных кусков. Но этот период достаточно быстро прошел, город обустроил пространство внутри себя, наладился быт внутри, наладились и горизонтальные человеческие связи между городом и деревнями вокруг. При этом противопоставление города и деревни проявлялось ярче, чем в случае с городами, развивающимися не столь быстро. Получается, что строится новый город, воплощающий мечту о будущей науке биологии, о том, что великие умы будут здесь вести исследования, создавать новые лекарства. Люди, приезжающие за этой идеей, решаются оборвать родовые связи, связи с землей и местом. Они увлечены строительством будущего и, вроде бы, не жалеют об оставленном. Но заметим: когда сотрудникам института дали землю, многие с радостью вернулись к такому крестьянскому укладу постсоветского образца.
То есть, с одной стороны, есть противопоставление нового города и деревни, а с другой — люди быстро «проросли» в территорию.
В 1990-е годы, когда у сотрудников институтов денег не стало, совхоз «Заокский», до которого можно было дойти пешком от нашего дома, предлагал разные работы типа сортировки овощей на конвейере. Нужно было выбирать крупные комья земли. Есть смешение, даже нарушение сценария в том, что сотрудник исследовательского института идет подрабатывать в совхоз. Вместе с тем мой папа узнал о городе Пущино, потому что студентом приехал сюда на картошку. Узнал это место, полюбил его и специально выбрал в качестве места распределения. Это или тоже нарушение сценария, или его естественная часть.
Анна Резникова (участница встречи, одна из организаторов фестиваля «Наукоградостно»): В тяжелые времена мы продавали на рынке огурцы. Для меня стало очень большим открытием, что бабушки на рынке были как раз из окрестных деревень. Потому что у меня с самого детства было ощущение, что Пущино — это город, который вырос просто на ровном месте, а вокруг нет ничего. Мы ходили на ФИАН собирать лесную землянику, продавали ее потом на рынке, и там тоже была какая-то деревня. Чуть позже я узнала, что моя одноклассница постоянно ездит в Шепилово. «Что ты там делаешь?» — «У меня там бабушка с дедушкой». — «Как?!» Для меня это было таким прямо шоком: родители из деревни!
— Был у нас силач, Игнат Мысин, крестился двухпудовой гирей. <…> Дом стоял не меньше 160 лет. Но из хорошего леса и обшитый тёсом стоит и 300 лет. Огородами занимались бабы и дети. А сейчас растет ленивая молодежь, ни к чему не приучена.
Неизв.
д. Большое Грызлово
К. Ф.: Вот это ощущение — ровно такое же, как и у меня. Мне кажется, это отчасти следствие большого советского проекта по повышению социальной мобильности и разрушению связей, когда целые народы перемещались по самым разным поводам. И не только из-за депортаций, а просто построили новый город, туда приехали люди со всего Союза, и это нормально, но при этом все, кто приехал, конечно, потеряли возможность регулярно общаться с бабушками и дедушками. Все были очень далеко. В этом одновременно и разгадка какого-то драйва, когда собралось много молодых людей, которые приехали на новом месте строить новую прекрасную жизнь, и оборотная сторона: оказалось, что всё продумать нельзя, и мир, который они построили, оказался недолговечным. Эта конструкция не могла самовоспроизводиться. Деревни, естественные поселения — могли. Хотя и их тоже Советский Союз перепахал, и они тоже не смогли в своей старой форме жить. Но сама форма жизни в деревне, на своей земле, со своим скотом — она гораздо более устойчивая, именно что выращенная. А то, в чем мы росли с нуля, — оно как было такое драйвовое, когда несешься вперед и при этом всё не успеваешь отследить и всего предусмотреть… Например, вдруг перестали платить зарплату. А у тебя запасов картошки нет! В общем, интересно чувствовать себя продуктом определенной эпохи и смотреть, как это преломляется в нашей собственной судьбе и судьбе нашего круга.
В Офросимовке (восточная половина д. Пущино. — Прим. авт.) жила одинокая бабка Марья Одинокова. Жила бедно, но независимо. За грибами и ягодами ходила на высокие горы. Уходила, ночевала одна в лесу под елкой на земле, ведуньей слыла.
А. В. Жуков
д. Пущино и Селино
И небольшая история в завершение. Чтобы сопроводить пост (в телеграмм-канале «Наукоградостно»3. — Прим. ред.), я стала искать в Интернете картину с колдуньей Марьей в хорошем качестве. Поисковая выдача мне сразу нашла десяток объявлений от колдуний в микрорайоне «Д», в окрестных деревнях. Тут и астрология, и карты Таро… Значит, эти практики актуальны и для наукограда. Думаешь, мы «не про то», мы же в пространстве науки, а по факту нет, люди везде люди, и среди ученых тоже люди верят в разное. И в современном городе Пущино разные практики живут и процветают: и огороды, и молоко, и рождественские гуси, и колдунья бабка Марья в микрорайоне «Д» тоже есть!
Взгляд из Троицка
Очень интересно сопоставить истории Пущино и Троицка, тоже наукограда, который тоже возник рядом с деревнями — хоть и не совсем на их месте (исторически Академгородок находился близ поселка Троицкого, но не рядом с ним). Это повод для отдельного долгого разговора, но параллели порой почти буквальные — и ФИАН у нас есть, и рассказы о деревенском молоке, которым кормился весь дом, и даже своя «Коряга» — Троицкий музей, создатель которого М. И. Лялько вырезал удивительные деревянные скульптуры. Но есть и принципиальные отличия. Прежде всего близость к Москве, ее «приливные силы», ее влияние как источника кадров (высшее начальство могло вообще ездить на работу из столицы) и ориентира для общественной, культурной жизни (проще съездить туда, проще пригласить артистов в город). Еще один важный факт: рядом были не только деревни, но и рабочий поселок Троицкий, где работал крупный промышленный объект — Суконная (позже — Камвольная) фабрика, которая стала источником если не научных, то инженерно-технических кадров для первых НИИ. Хороший пример — судьба мастера-кварцедува Н. Д. Куликова, деревенского мальчишки, который трудился на фабрике, прошел войну, потом оказался в ИЗМИРАНе и в сотрудничестве с изобретателем-конструктором В. Н. Бобровым создавал магнитометры, работавшие по всему миру и летавшие в космос. С точки зрения кадров нельзя сказать, что в Академгородок/Троицк приезжали в основном деревенские жители. Как правило, это выпускники ведущих физ.-мат. вузов, уже прочно укорененные горожане, которые скучали не по деревенскому молоку, а по магазинам, кинотеатрам и концертным залам. Много было и «горизонтального переноса» из близких по профилю наукоградов, таких как Снежинск. А первый институт будущего Троицка, НИИЗМ (ИЗМИРАН), приехал в 1944 году сюда из эвакуации, его сотрудники были из блокадного Ленинграда, и первый директор Н. В. Пушков раздобыл книжки по хозяйству и учил коренных петербурженок как выращивать картошку с капустой для институтской столовой. Такое вот получилось «прорастание». И резиновые сапоги еще десятки лет были атрибутом городской жизни. В мемуарах ученого-физика Н. А. Ахмерова есть характерный эпизод: он и еще несколько коллег приехали на встречу с Е. П. Велиховым на тему работы в «Магнитке» (ФИАЭ, ТРИНИТИ). Дорога к дому академика вела через овраг по жердочке, один из гостей свалился в овраг, развернулся и ушел. Через пару лет, впрочем, он тоже перебрался сюда в Академгородок. Нельзя недооценивать модернистский проект.
Сейчас, впрочем, роль архаики отчасти перешла от деревень к самим академгородкам. В беседе о Пущино Василий Демидов рассказывает (эта часть не вошла в конспект) о важности сохранения локальных топонимов, словечек, которыми местные называют овраги, ручьи, какие-то особенности рельефа. А сейчас уже наукоградские топонимы уходят в прошлое. «Вот магазин „Спутник“, сейчас там „Дикси“» — объясняет новеньким пущинцам Ксения Федосова. В Троицке тоже хватает таких имен — от народных (Октябрьский проспект — «БАМ», «Дом с ромашкой», «Хилтон» и т. п.) до официальных. Конечно, вряд ли кто-то со стороны загрустит, узнав, что вместо ДЮСШ-2 у нас теперь ГБУДО МКСШ «Новая Москва», или что ОПЛТ ИПЛИТ РАН сменил вывеску на ИФТ ККиФ НИЦ «Курчатовский институт». Но дело даже не в вывесках, а в том, что проект, как сформулировал один знаток, «научной слободы» действительно не воспроизводит себя. Дети пахаря — пахари, кузнеца — кузнецы, дети ученых — совсем не обязательно ученые. И вот прошло три-четыре поколения — и для жителей соседних коттеджных поселков и новых огромных реновационных кварталов по соседству с городом ученые за своими институтскими заборами не сильно отличаются от старика со стадом коз, который куда-то идет мимо фонтанов. «Разве вы там еще чем-то занимаетесь? Я проезжал мимо, видел, окна не горят! Всё застроить пора!» — пишет в «Телеграме» ехидный комментатор. И не убедишь…
Расшифровка, обработка текста, послесловие: Владимир Миловидов
Фото предоставлены автором книги и телеграм-каналом «Наукоградостно»
1 www.trv-science.ru/2025/10/yalguba-zhivaya-istoriya/
(2 оценок, среднее: 4,00 из 5)
Загрузка...