Про вещи нужные и ненужные

Между прочим, на моей кухне стоит шкаф со стеклянными дверцами. Там полным-полно вещей, которые когда-то делали свое дело, а теперь оказались не нужны — превратились в то, что передовые люди окрестили «визуальным хаосом». Вот, например, чугунный утюг. Ну, если как следует подумать, такой утюг — вещь не совсем бестолковая. Им можно придавливать квашеную капусту или соленые грибы. Чтобы утюг не простаивал, приходится — хочешь не хочешь! — солить и квасить. А вот дисковый телефонный аппарат из эбонита, где рядом с цифрами пущены первые десять букв алфавита. Я еще помню телефонный номер моей коммунальной квартиры: Г-1–63–66. Ввиду перебоев с мобильной связью тоже еще может пригодиться. А вот совершенно исправный трехлитровый эмалированный бидон с безымянным цветочком на желтом боку. Нынче разливного ничего не осталось — всё жидкое продается в бутылках и пакетах. А с бидоном-то что делать? Помню, как в каком-то кино шпион выставлял бидон на подоконник, давая знать подельнику, что его нет дома. Правда, это было старое кино. Да и шпион из меня никакой — слишком много языком болтаю. В общем, давным-давно не видел человека, шествующего по улице с бидоном. А шествовать следовало и вправду важно и осторожно, чтобы не расплескать драгоценное содержимое. Будто ночной горшок несешь.

А ведь в свое время бидон был по-настоящему востребованной вещью. Человек с бидоном был нормой городского пейзажа. Я же был человеком, которому нравилось выводить универсальные закономерности. Вот и пришел к выводу, что содержимое закрытого крышкой бидона можно определять полом и возрастом потребителя. Видишь тетку с бидоном — значит, у нее там плещется молоко. Его наливала из желтой бочки дородная женщина с неотличимым от каменной бабы лицом. Ее халат был белым только потому, что капли молока придавали ему свежесть. Если несется с бидоном мальчишка — значит, непременно с квасом. Ну, а довольный жизнью мужик тащит, понятно, пиво.

Основы научного метода я тогда уже уяснил и потому вознамерился поверить теорию практикой. То есть в воскресный летний денек вышел на улицу Володарского не просто так, а с экспериментальными намерениями.

Первым по дороге попался мальчишка с алюминиевым бидоном. Я схватил его за шиворот и грозно спросил: «Что несешь, сорванец?» Тогда такое обращение с младшими по возрасту никого не удивляло. «Квас», — пролепетал мальчишка, забоявшийся, что я у него этот квас сейчас отберу. Но я только ласково потрепал его по стриженому затылку: теория оправдывалась прямо на глазах!

Дальше я натолкнулся на пожилую тетеньку с эмалированным бидоном. Вид у нее был аккуратный, хозяйственный. Я еще подумал, что она своим внукам манную кашку варить собралась. Я вежливо осведомился, долго ли она за молоком стояла. На что она простецки ответила: «Так я это за пивом вон какую очередь в ларьке отстояла! Мужик-то мой с утра никакой, вчера день рождения у бригадира справляли, вот и велел пивка принесть. А мне легче принесть, чем с ним собачиться». Ответом, понятно, я остался недоволен, ибо тетенька не вписывалась в закономерность. Но я успокаивал себя тем, что исключение лишь подтверждает правило. Меня так в университете учили.

Чтобы не ошибиться еще раз, я решил переместиться поближе к пивному ларьку, расположенному рядом с метро «Таганская-кольцевая». Уже на подходе к нему увидел мужика с давно не мытым бидоном. Я сразу решил, что этот-то меня точно не подведет — небрит, нечесан и какая-то охренелость во взоре. Долговязый, размах рук — орлиный. «Слышь, мужик, пиво сегодня сильно разбавленное дают?» — спросил я тоном бывалого человека, ибо хорошо изучил повадки Катьки из пивного ларька. Мужчина посмотрел на меня с недоумением: «У тебя нейронов, что ли, не хватает? Откуда мне знать? Я алкоголя не употребляю ни грамма, у меня на него аллергия. Я молочко предпочитаю, оттого и выгляжу молодо. Не то, что некоторые». С этими словами метнул неодобрительный взгляд на очередь возле ларька.

Каждая теория требует не только доказательства, но и опровержения.

* * *

Когда-то у меня на даче в крошечном кирпичном строении стоял титан, в котором я грел воду для мытья с помощью шишек и щепочек. Мне это занятие очень нравилось — сидишь себе на табуретке и неспешно подкидываешь в топку разную мелочь, дымком приятно тянет. Вода греется, конечно, не слишком быстро, но время ожидания только увеличивает последующее наслаждение. Но моя старшая дочь — особа сердобольная, прогрессивная и отдельно живущая — вдруг посчитала, что вдыхание дыма вредит моему здоровью. «Чем у топки сидеть, ты лучше книжки пиши, у тебя хорошо получается». Вот и заказала мне по Интернету электрический водогрей. «Я итальянский купила. Дорогой, зараза, но это даже лучше. А итальянцы ведь всегда чумазые, всё время чем-нибудь да измажутся. Отсталая нация! Вот им и приходится без конца мыться, значит, и водогрей у них наверняка надежный».

Насколько часто моются итальянцы, я не знал, но водогрей всё равно привезли. Только взглянув на водителя, я тут же заподозрил, что у него в дальних предках затесались неандертальцы. Водила сбросил тяжеленную коробку прямо у калитки, но при виде тысячной купюры немедленно помягчел и дотащил водогрей до места. На обратном пути к грузовику без спросу сорвал с дерева яблоко, надкусил, сплюнул и размашисто швырнул за забор к соседям. Скривился: «Кислое!» Еще бы не кислое — середина августа, это ж не белый налив, а антоновка!

Я подключил устройство к сети согласно инструкции. Вода и вправду нагрелась быстро, я вымылся дочиста. Но на следующий день вода греться уже не пожелала.

Звоню в гарантийную мастерскую. Там ничуть не удивились поломке и вежливо предложили доставить агрегат в пункт гарантийного обслуживания «С легким паром!», расположенный в Калуге. От меня километров сто будет, а машины у меня нет. Тогда добрые люди посоветовали обратиться к Константину. У него, мол, золотые руки, и к тому же он непьющий. Константин обитал на другом конце дачного поселка.

Константин оказался человеком моих лет и не только непьющим, но еще и неулыбчивым. Я застал его за окучиванием картошки. Он распрямился и согласился помочь сразу. По дороге я хотел развлечь его ностальгическими анекдотами нашей молодости, но не тут-то было. Только я произнес сакраментальное «Армянское радио спрашивают…», как Константин оборвал меня: «У меня первая жена из Еревана была. После того, как развелись, армяне меня больше не интересуют». Тогда я зашел с другого края света: «Приходит чукча к профессору…» — «Вранье! Я на Чукотке два года золото мыл, нет там никаких профессоров. Зачем старателю профессор? И оленям он тоже не нужен». Я снова осекся и задумался, что бы еще такое рассказать, но на ходу я думаю медленно. Константин выручил меня: «Про евреев тоже не надо, у меня теперь жена еврейка, я про них и так всё знаю».

Когда пришли на место, Константин поверхностно осмотрел водогрей, похлопал его по крутым бокам. «Так, понятно, электрической схемы, конечно нет. Тогда я дома по Интернету пошарю, завтра приду. Ты во сколько встаешь? В восемь, говоришь? Ладно, приду в семь».

Константин и вправду явился ровно в семь утра, раскурочил водогрей и предъявил небольшую детальку: «Предохранитель бракованный, он чуть нагреется — и сразу всю систему отключает. Но вообще-то он никому на хрен не нужен, вот я его и снял. Хочешь себе оставь, а хочешь — выкинь. Можешь и новый купить, но я не советую. В общем, итальянцы перемудрили, а ты теперь без проблем будешь мыться».

Денег Константин не взял. «Я и так свое удовольствие от ремонта получил». Тогда я решил подарить ему свою книгу про Японию. «Зачем она мне? Я вообще-то книг не читаю, некогда. Ладно, жене подсуну, пусть побалуется. А если что поломается — зови, не стесняйся». Последнюю фразу он произнес с некоторой надеждой.

Пока я мылся, подумал: и неандерталец, и Константин без меня прекрасно проживут, а вот я без них — так нет.

* * *

В моем детстве в подмосковных лесах клещей не водилось. А сейчас они расплодились. Из своих кошек и из себя самого я их извлекаю с помощью пинцета. Для других надобностей я его не употребляю и не понимаю, для чего он может понадобиться другим людям.

И вот иду я по токийскому скверику и вижу местного бомжа. Одет, понятно, не с иголочки, но всё равно аккуратно. В очках. На скамейке — рюкзачок с пожитками. Сам же бомж бродит по пешеходным дорожкам с пинцетом. С его помощью он подбирает окурки. Нынешние японцы сорят мало, но все-таки кое-чем разжиться можно. Подобрав, складывает в коробочку. Бомжу не хочется пачкать пальцы в земле. Я подошел к нему и предложил непочатую сигарету. Он взял ее своими чистыми пальцами и вежливо поклонился. Я достал следующую сигарету — теперь уже для себя. Бомж достал зажигалку и дал мне прикурить. С сожалением произнес: «Бывалые люди рассказывали, что раньше японцы сорили напропалую. Не то что теперь. Тогда бомжам легче жилось».

Постскриптум

Раз в две недели на протяжении четырех лет я вел колонку «Между прочим». Это занятие принесло мне много удовольствия и открытий. Когда сочинял — смеялся, умилялся и ронял слезу. Вспоминая и наблюдая, лучше понимал себя и других.

Все мы — рабы своего времени. Я старался писать так, чтобы рабство не стало окончательным: не плелся вслед за «информационными поводами» и определял повестку дня сам. Избегал абстрактных рассуждений и философствований. Абстракции, может быть, и дисциплинируют мысль, но вызывают ожирение сердца и чувств.

От литературы хочется не холода, а тепла. Человеколюбию снова стало трудно на этой земле. Только и слышишь со всех сторон: «Мы вас щас уроем!» Не хочется быть соучастником.

Мой метод таков: видеть в малом большое, а не наоборот. Однажды я слушал доклад про высокий символизм «Песни песней», где, как известно, глаголится не только о любви, поминается и вино. После окончания лекторского монолога я спросил докладчика, чем в те далекие времена закусывали. Он отвечал, что не задумывался над этой проблемой, которая выходит за пределы заявленной тематики. Не знаю, хорошо ли это. Я смотрю не на небо, а на его отражение в людских глазах и лужах. В своих текстах выступаю не судьей, а свидетелем.

Мои истории принадлежат к жанру, который я называю так: смех сквозь слезы. Говоря привычнее — они трагикомичны. Я не закрываю глаза на те драмы и трагедии, которые случаются каждый день, но стараюсь уравновесить их светом. Некоторые писатели не жалеют своих героев и убивают их. Но я предпочитаю оставлять их в живых. Мне кажется, что так человечнее. Набоков много писал про своих любимых бабочек. Все-таки странное занятие: поймать, распять, пригвоздить, любоваться трупами, воспевать.

Свет — это доброе и трогательное, забавное и смешное. Увидеть в мировом порядке милые осколки абсурда — из того же светлого ряда. Фильм Георгия Данелии «Не горюй!» послужил мне вдохновляющим примером.

Современный мир порождает мало чудаков, людей с «вывертом», но без них становится тоскливо и скучно. Я изо всех сил искал их, чтобы превратить обыденность в праздник. Танец умирающего лебедя придумали не для меня. У таких лебедей не бывает учеников, потому что они любят и жалеют только себя. Наличие учеников доказывает, что у тебя еще есть тепло, которым можно поделиться. И это согревает самого тебя. Мне нравятся цветы живые, а не мертвые. На Калитниковском кладбище, где похоронены мои предки, мне нравилось бывать еще и потому, что рядом располагался птичий рынок с его разноцветными зверями, рыбами и птицами.

У меня нет политических убеждений, но есть человеческие. Ими-то я и хотел поделиться. А кроме слов, у меня больше ничего нет.

Свои истории я называю «лоскутами». Жизнь складывается именно из таких фрагментов. Они имеют начало, но обычно не имеют продолжения. Присоединяя их друг к другу, я сшивал лоскутное одеяло жизни. Результатом стала книга «Бывалые люди в небывалой стране», которая вышла в свет в феврале.

За эти четыре года я рассказал больше трех сотен историй. Выковыривать их из своей памяти и своей нынешней жизни становилось всё труднее. Мой социальный опыт съежился. В отличие от молодости, исчез такой важнейший источник знания, как очереди. В свое время я провел в них немало времени и имел множество возможностей для подглядывания и подслушивания. Так что отсутствие очередей в нынешней России оказалось благом не для каждого. Кроме того, я теперь меньше встречаюсь с друзьями, застольничаю, путешествую. А на танцы не хожу совсем. Раньше ведь как было? Время уходило, но одновременно и прибавлялось. А теперь оно убегает потоком, а приливает по капельке. Писатель — существо неразборчивое, он находится на всесезонном выпасе и питается подножным кормом, а его стало меньше. Всё, что имеет начало, имеет и конец. В общем, я пришел к выводу, что пора со своей колонкой попрощаться. Вовремя уйти так же важно, как и вовремя явиться к столу.

Тщу себя надеждой, что моя работа была полезна не только мне самому. Некоторые комментарии к моим историям звучали и вправду ободряюще. Некоторые люди даже приватно признавались, что чтение «лоскутов» позволило им выбраться из экзистенциальной ямы. Для автора большей радости и не представишь, и я счастлив, что кто-то нашел во мне собеседника. Правда, не все отзывы были благоприятными. Нахожу это нормальным. Как проницательно заметила одна умненькая девочка: «Если все люди пойдут в одну сторону, то они там не поместятся». Аминь.

Александр Мещеряков