Милосердие и человечность

Еще в начале 1960-х годов братья Стругацкие, создав впечатляющий образ мира Полудня, мира, в котором им самим хотелось бы жить, задумались о том, как этот мир мог бы возникнуть из нашего реального? Активно продвигая тезис «почти такие же, как мы», населяя мир Полудня лучшими из своих современников, писатели поначалу думали, что этот гипотетический мир может возникнуть простым переходом количества в качество. Мол, число «правильных» людей будет расти, и они неизбежно станут абсолютным большинством. Увы, довольно скоро эйфория оттепели сменилась скепсисом: а с чего бы это изменения в поведении людей будут идти именно в правильном направлении? Да полно, существенно ли изменилось поведение отдельной личности за последние две тысячи лет? Стало ясно, что процесс «улучшения» общества нужно подталкивать. Писателей стали занимать вопросы: что для этого нужно делать, кто этим будет заниматься, как это будет происходить?

Пожалуй, с самого начала было понятно, что главную роль в реализации нужных изменений должны играть те, кто работает с детьми. Уже в новелле «Злоумышленники», вошедшей в повесть «Полдень, XXII век», Стругацкими была предпринята попытка показать работу настоящего Учителя — прямо скажем, не очень убедительная. Даже в 1960-е годы действия учителя Тенина выглядели непрофессиональными. Авторы и сами это понимали, но там же высказали еще один тезис будущей системы воспитания, от которого уже не отказывались. А именно: воспитанием должны заниматься специальные работники, а не родители. Более того, на время учебы школьников желательно переводить из семьи в интернаты. Это необходимо для того, чтобы прервать пагубную цепочку влияния родителей, которые в подавляющем большинстве своем никудышные воспитатели, на детей.

Пожалуй, наиболее полно на эту тему высказался Борис Стругацкий в офлайн-интервью, отвечая на вопрос писательницы Марианны Алфёровой:

«Здесь и сейчас я попробую (еще раз) обсудить только один вопрос (хотя, может быть, — из самых спорных и важных) — вопрос об интернатах. Воспользуюсь вашей же аналогией: больной ребенок — необходимость лечения — мама или врач? — дом или больница? Давайте предположим, что у ребенка не грипп, и даже не пневмония, а серьезная (генетическая!) болезнь, разновидность аутизма, которая хоть со временем ребенка и не убьет, но сделает его слабоумным на всю жизнь. Предположим, далее (и это уже фантастика), что медицина умеет справляться с этой болезнью, — но только в условиях стационара и при необходимой (пусть умеренной, но неизбежной) изоляции от родителей на протяжении ЛЕТ.

Вопрос: решение родителей? Не знаю. Но мне кажется, что большинство все-таки наступит на горло собственным чувствам и отдаст в чужие руки свое ненаглядное чадо — даже с риском потери важнейшего и нужнейшего с ним контакта, но с уверенностью, что таким образом чадо получает решающие шансы вырасти здоровым и полноценным человеком. (Или я не прав?)

Аналогия почти полная. С точки зрения Высокой теории и практики воспитания каждый ребенок есть вместилище генетической болезни — он несет в себе эмбрион пресловутой „голой волосатой обезьяны“, и эмбрион этот развивается в нем и крепнет ежечасно и ежедневно, пока не достигнет запрограммированной мощи и не начнет оказывать на носителя то самое влияние, которое временами прекращает в человеке нравственность и заменяет ее разными удобными качествами — ловкостью, жестокостью, беспощадностью, равнодушием (вместо доброты), хитростью (вместо ума), силой вместо честности. И если вы откажетесь от помощи профессионалов, ребенок, конечно, не умрет, но — с высокой вероятностью — обречен будет оказаться со временем среди маргиналов, носителей неустойчивой нравственности, граждан как бы второго сорта, которым трудно рассчитывать на „престижную“ работу, на достойный (обычный!) уровень общения, и может быть, даже обреченных на некое социальное гетто — на специфический круг друзей и знакомых, таких же маргиналов, как и он сам (не по закону какому-нибудь, упаси бог, не по „секретному распоряжению“, а потому просто, что среди „нормальных“, „воспитанных“ ему будет неудобно, тягостно, „тесно“ — как Гекльберри Финну в чистой одежде). Хуже того, он остался лишен процедуры „оптимизации таланта“, главный талант его не определен, он не знает, на каком (профессиональном) пути ждал бы его труд, субъективно наиболее увлекательный, а объективно — наиболее полезный, а значит, уважаемый. Он — „без царя в голове“, он мечется в поисках оптимальной точки приложения сил, не может, как правило, найти ее и всё чаще его „волосатая обезьяна“ (уже вполне взрослая и в полном расцвете сил) советует ему „плюнуть и растереть“, „какие там еще друзья, если есть дружки“, „чего зря надрываться на скучной работе, когда так клево сидеть перед новейшим стереотактором, положив ноги на табуреточку и имея под рукой ласковый сосуд с холодненьким…“

Для родителя определенного типа такое положение дел представляется отнюдь „не самым плохим“. Дитятко ненаглядное здоро́во, к какому ни на есть делу — пристроено, дружки — симпатичные, с девочками, кажется, всё более-менее ОК, какого рожна еще надо? Да, кое-что в процессе воспитания мы упустили, теперь это понятно, но зато — всегда были рядом и отдавали ему всё, что имели… (и т. д., и т. д. — психологию такого родителя я представляю плохо, вынужден быть очень приблизительным и впадать в некий сарказм без всякой на то необходимости).

Подозреваю, что этот экскурс в педагогическую фантастику (опять же) мало кого убедит. Но задуматься же, черт побери, побудить может?! Ведь о простейших же вещах идет речь: как препоручать тончайшее, ювелирное дело „первичной шлифовки“ личности людям, пусть даже исполненным наилучших намерений, пусть вполне славным, даже безукоризненно славным, людям (между прочим), которые и сами в свое время были „огранены и отшлифованы“ профессионалами, но которые сами по себе „гранильщики-шлифовальщики“ никакие и опаснейше рискуют алмаз в бриллиант отнюдь не превратить и даже вообще „запороть камень“?

Да, больница не способна скомпенсировать (по крайней мере, полностью) отсутствие материнской нежности, ласки и целебной любви, но ведь и никакая мать не способна всей своей любовью и нежностью скомпенсировать отсутствие профессионального медицинского вмешательства и, более того, способна („не по доброте, а по глупости“) это вмешательство опасно нейтрализовать».

Мысль о том, что в каждом человеке заложен «главный талант» и очень важно уметь определять и развивать его, прошла через всё творчество Стругацких. (См., например, в «Улитке на склоне»: «Каждый человек в чем-нибудь да гений. Надо только найти в нем это гениальное».) Вероятно, первое использование (частого впоследствии в публицистике) понятия «главный талант» — в интервью Бориса Стругацкого 1987 года «Вопросы остаются»:

«Это фундаментальная проблема, стоящая перед Теорией Воспитания. Как найти в молодом человеке его талант, его умение делать что-то лучше других. Такой талант есть в каждом здоровом человеке, если иметь в виду все возможные сферы приложения рук, ума или души. Талант портняжить или слесарить, талант решать абстрактные задачи, просто талант к сопереживанию, равно необходимый всем.

Подросток мучается, шарахается из стороны в сторону, всячески изгаляется прежде всего потому, что им владеет почти инстинктивное желание самоутвердиться, выделиться, стать самостоятельной и совершенно особенной личностью. Но свой главный талант он, как правило, обнаружить в себе сам, без посторонней помощи, не способен. Вот он и ломится в открытые двери, толпой валит по проторенным дорожкам, хватает то, что ближе всего лежит: поярче и помоднее вырядиться; погромче заорать — желательно с применением технических средств; похлеще выразиться. Не в силах обнаружить в себе свой талант, он стремится заменить его каким-нибудь ярко раскрашенным «протезом».

Теория Воспитания должна уметь находить талант в подростке и взращивать этот талант наиболее эффективным и естественным образом. Заметьте: не штамповать из живых детей неких биороботов с заданными функциями, а всячески способствовать тому, чтобы человек нашел себя, свое главное умение, свое призвание. И прежде всего надо будет научиться находить талант учителя, самый важный из талантов. Ибо по-настоящему широко Теория Воспитания начнет развиваться только после появления мощного социального слоя учителей».

В повести «Жук в муравейнике» Учитель Федосеев правильно определил главный талант своего ученика Льва Абалкина, но из-за вмешательства «большой политики» не смог настоять на том, чтобы Абалкин занимался тем, что ему больше всего подходило, — работал с животными или с разумными голованами. Так что срыв Абалкина, ставшего Прогрессором, был неизбежен. А на это еще наложилась тайна его происхождения…

Вернулись братья Стругацкие к теме Учителя и Теории Воспитания в своем последнем крупном произведении — романе «Отягощенные злом, или Сорок лет спустя».

«Отягощенные злом» — многоплановая книга, и говорить о ней непросто. Прежде всего следует определиться с временными слоями. Таковых в книге несколько. Это события далекого прошлого (примерно 2 000 и 1 300 лет назад), рассказанные Агасфером Лукичом, повествующие о пришествии Христа и о расколе между Мухаммедом и Масламой; настоящего (время написания романа — 1985–1987 годы, события рукописи «ОЗ» происходят в 1993 году) и будущего (сорок лет спустя, т. е. 2020–2030-е годы, наше нынешнее время). Заметим также, что обрамляют повествование замечания Игоря Мытарина о том, что он пишет эту книгу еще сорок лет спустя, т. е. в 2060-е годы, правда, почти ничего не сообщая о подробностях этого времени.

При этом следует также принимать во внимание, что время и пространство вокруг Демиурга искажаются, вплоть до того, что могут нарушаться причинно-следственные связи. Простой пример такого искажения: в самом начале рукописи «ОЗ» в описании 13-го подъезда сказано: «А на площадке восьмого этажа, в углу, у двери в квартиру номер пятьсот шестнадцать отсвечивали тускло две стреляные гильзы — то ли опять же потерянные здесь кем-то, а скорее всего, лежащие там, куда выбросило их отсечкой-отражателем». В офлайн-интервью Бориса Стругацкого спросили: «В начале „Отягощенных злом“ в описании здания, в котором находилась „контора“ Демиурга, упоминаются лежащие на лестничной площадке гильзы. Это из пистолета Марека Парасюхина или нет?» Ответ был таков: «Да, так оно и есть. И пусть вас не смущают анахронизмы: время вблизи от Демиурга течет весьма странным образом».

Стругацкие не злоупотребляли таким нарушением течения времени вокруг Демиурга, но все-таки это следует учитывать при чтении книги. Например, Манохин замечает: «Вот так, на трагикомическом уровне, определилась нынешняя судьба моя. И теперь сижу я на шершавом испачканном топчане, за окном постоянный ноябрь (выделено мной. — В. Б.), белые мухи, в комнате жарко, хотя батареи еще не продуты, — пишу эти записки, не адресуя их никому, трепетно жду, когда ударят в космическом мраке Кабинета шаги моей сегодняшней судьбы». И только в самом конце записок Манохина этот постоянный ноябрь сменится другим месяцем: «Сегодня наступило, наконец, семнадцатое, но не семнадцатое ноября, а семнадцатое июля. Солнце ослепительное. Грязища под окнами высохла и превратилась в серую растрескавшуюся твердь. Тополя на проспекте Труда клубятся зеленью, сережки с них уже осыпались. Жарко. В чем идти на улицу — непонятно». День, в который календарь Демиурга сменился, знаменателен тем, что именно в этот день Агасфер Лукич привел к нему Георгия Анатольевича Носова, и наступило трагическое ташлинское лето!

В рабочем дневнике Стругацких в записи от 14 марта 1987 года поясняется идея общего финала: «Ужасный Иешуа понял, что его эстафетная палочка попала новому Иисусу и можно отложить Страшный суд еще на две тысячи лет».

Новый Иисус — это Г. А. Носов (не случайно фонетическое созвучие с булгаковским Га-Ноцри, Равви из «Мастера и Маргариты»!) — Учитель будущего, который и должен по мысли Стругацких поспособствовать возникновению Теории Высокого Воспитания. Носов — директор лицея, в котором как раз воспитывают людей с педагогическим талантом. Причем он попадает к Демиургу в момент, когда дело его жизни, казалось бы, терпит крах, — лицей, скорее всего, будет закрыт, ученики или не понимают, или предают его. Однако, судя по тем обрывкам из замечаний Игоря Мытарина, которые обрамляют роман, через 40 лет всё изменится, имя Носова всплывет из небытия и сделается «едва ли не первым в списке носителей идей нашего века». Возможно, это будет результат усилий самого Носова, призванного Демиургом в качестве «терапевта», способного улучшить наш мир, хотя в романе ничего не сказано о том, примет ли Носов предложение Демиурга.

В «Отягощенных злом» авторы, говоря о воспитании, обозначили еще одну важную для них тему — тему милосердия: «Понимание и милосердие. Понимание — это рычаг, орудие, прибор, которым учитель пользуется в своей работе. Милосердие — это этическая позиция учителя в отношении к объекту его работы, способ восприятия. Там, где присутствует милосердие, — там воспитание. Там, где милосердие отсутствует, — где присутствует всё, что угодно, кроме милосердия, — там дрессировка».

И, наконец, такая формулировка: «Человечность выше всех ваших принципов, сказал Г. А. Человечность выше всех и любых принципов. Даже тех принципов, которые порождены самой человечностью». Несмотря на простоту и очевидность, далеко не всегда и далеко не все люди руководствуются этим правилом. Хотя для героев Стругацких оно весьма характерно. Именно человечность выбирает Кандид в «Улитке на склоне» или Леонид Горбовский в «Далекой Радуге» (да и вообще со своей максимой: «Из всех решений выбирай самое доброе»).

И в заключение тезис из проповеди нуси: «Всегда помни: мир прекрасен. Мир был прекрасен и будет прекрасен. Только не надо мешать ему».

Владимир Борисов