Перед полуднем ветерок развеял легкую дымку над озером, и стали видны очертания города на противоположном берегу. Знакомые очертания — она видела их каждый день. Иногда замечала небольшие изменения — или ей только казалось, что за сутки появлялся новый небоскреб или, наоборот, исчезал дом, который она видела вчера? Она не считала себя очень наблюдательной и использовала далекий городской пейзаж для тренировки внимания и памяти.
Сегодня в изломанной линии крыш Чикаго, как ей показалось, ничего не изменилось. Как каждый день, даже в воскресенье, когда в университете не было лекций, она села на широкую каменную скамью, уже прогретую солнцем — хотя и осенним, но всё еще теплым. Метрах в десяти плескалась вода, и иногда чайки устраивали небольшую драку за добычу. Рыба в озере Мичиган водилась, чайкам хватало.
Она сидела, подставив лицо солнечным лучам, закрыв глаза, и думала — о студентах, об удачной или неудачной лекции, о статье, почти уже законченной. Об отношениях с коллегами, не всегда хороших, скорее терпимых; мужчины так и не привыкли к тому, что уже несколько лет среди них работает женщина, доктор философии по психологическим наукам, единственная женщина на факультете. Враждебности не было, панибратства — тем более, но не было и чего-то такого, чтобы она стала, наконец, считать факультет психологии Северо-Западного университета родным для себя домом.
Чья-то тень загородила от нее солнце, она открыла глаза и увидела, что перед ней стоит высокий мужчина с темно-каштановыми волосами, в светлой рубашке — и разглядывает ее с явным интересом. Лет сорока. Может, чуть меньше. Стоит и смотрит, чуть улыбаясь — не ей, а своим мыслям.
— Прошу прощения, мэм, — дружелюбно сказал он. — Солнце сейчас уже не припекает, но я бы все-таки не советовал наслаждаться погодой с непокрытой головой. Ультрафиолетовый индекс сегодня довольно высок, можно и носик поджарить.
— Вы кто? — спросила она. — Я вас тут прежде не видела.
— Меня тут прежде и не было, — улыбнулся мужчина. — И послезавтра опять не будет.
— Бабочка-однодневка? — усмехнулась она.
— Интересное сравнение! Можно мне сесть рядом?
Она хотела сказать «нет», но почему-то кивнула и отодвинулась на край скамьи.
Мужчина опустился на противоположный край, подтянул брюки. Прекрасно выглаженные, отметила она, наверняка женат, причем не очень удачно, если подсаживается к женщине с очевидным намерением познакомиться.
— Я тут в первый и, скорее всего, в последний раз, — сказал мужчина. — Я имею в виду университет.
— А я — десять лет. И да, тоже имею в виду университет.
— Десять лет? — искренне поразился мужчина. — Вы так долго учитесь? Впрочем… При здешних методах преподавания… Физика? Математика?
Нахальный тип, однако.
— Я психолог, — сообщила она. — Доктор психологии. Я здесь преподаю.
— Ха! — воскликнул он, откровенно разглядывая ее… нет, не будто странное насекомое, как ей показалось в первую секунду, а как… женщину. Женщину, черт его возьми! Она не помнила, кто еще и когда (если такое вообще случалось) разглядывал ее так откровенно и беззастенчиво. Она должна была возмутиться, да и возмутилась в первое мгновение, а потом… Потом ей стало приятно. Странно. Но приятно.
— Вы красивая женщина, — сказал он, неожиданно став серьезным. Выражение его лица менялось стремительно, как кадры фильма при ускоренной съемке. — Но извините, мисс, психология — не наука! Доктор психологии? Серьезно?
Она хотела поправить его: «миссис», а не «мисс», но вовремя подумала, что с Кеннетом они только собираются обручиться, и она вовсе не была уверена, что знакомство приведет к браку.
— Не только доктор, — сказала она с легкой насмешкой, намеренно стараясь поразить собеседника, — но доцент. В Северо-Западном университете.
Впрочем, ей недолго оставалось здесь работать. Зимой она переедет к Кеннету в Айову, и перспективы ее новой работы станут весьма туманными.
— Надо же! — не переставал удивляться неожиданный собеседник. — Женщина-доцент. Это само по себе любопытно. Но психология! Скажите, доктор, чем вы занимаетесь? Я имею в виду научную деятельность, не преподавание. Это очень интересно! Научная деятельность в области психологии, которая, вообще-то, наукой не является.
Боже, подумала она, зачем она слушает этот вздор? Что случайный собеседник понимает в науках, что он вообще делает на территории университета? Интересный мужчина, впрочем. Может, юрист? Да, наверно. Скорее всего, юрист. Но не из университетских — тех она знала всех. Точнее — обоих. Старого Перкинса и молодого Кеннеди. Они занимались в основном юридической поддержкой договоров, которые университет подписывал с разными фирмами. Степенные люди, знающие себе цену.
Неожиданно для себя и совершенно неправильно с точки зрения психологии отношений она сообщила:
— Вам интересно? Я занимаюсь исследованиями человеческой тревожности. Это очень распространенное психологическое состояние. Причины тревожности чаще всего понятны, и проблема в том, как избавить человека от неприятного состояния. С тревожностью трудно жить. Почти невозможно оценить, правильно ли поступаешь. Часто из-за тревожности человек предпочитает ничего не предпринимать, и тревожность только нарастает.
«Зачем я ему всё это говорю?»
Мужчина повернулся к ней вполоборота, теперь она видела его в фас и подумала, что профиль гораздо интереснее.
— А сами вы, доктор, — спросил он с обезоруживавшей улыбкой, — часто ли испытываете тревожность? Наверно, психологу проще исследовать какое-либо состояние на собственном примере? Себя-то вы хорошо знаете, а другой человек может и приврать.
— Для того и нужен профессиональный психолог, чтобы верно оценить и разобраться в том, что на самом деле происходит с человеком. Уверяю вас…
Она запнулась и закончила с вызовом:
— Уверяю вас, психология — самая интересная, самая запутанная и самая перспективная из всех наук!
Мужчина кивнул, но она прекрасно понимала, что слова ее упали в пустоту. Он просто не хотел возражать, а возразить, судя по выражению его лица, у него было что.
— Вы-то сами, — спросила она, — наверно, из юристов?
Он рассмеялся так искренно и заразительно, что ей тоже стало почему-то смешно, и она позволила себе улыбнуться.
— Я физик, — коротко сказал он, отсмеявшись.
Прозвучало это так, будто он хотел сказать: «Вообще-то я Господь Бог». Слишком серьезно, слишком спокойно, с чувством собственной значимости.
Она не интересовалась так называемыми естественными науками, ничего в них не понимала, но, конечно, слышала и кое-что читала. Физики полтора десятилетия назад, в самом конце войны, создали атомную бомбу. Две бомбы, уничтожившие два японских города. После этого японцы сдались, и война закончилась. А еще физики занимались электричеством, сконструировали электростанцию, где можно было извлекать из атомов столько энергии, что хватило бы на много веков, а то и тысячелетий. И еще она слышала, что Эйнштейн — самый умный среди физиков — придумал теорию, которая объясняла всё. Вообще всё. Даже то, что еще не открыли, и это было самое удивительное.
— Просто физик? — спросила она.
Если бы не спросила, он, возможно, попрощался бы и ушел, но ей не хотелось, чтобы он уходил. Парадокс. Ее не интересовала физика. Ее не интересовал этот мужчина. Она злилась на него из-за его странного мнения о психологии. Но она хотела, чтобы он сказал что-нибудь. Что угодно. Чисто психологический интерес, ничего более.
— Хм… — сказал он после короткого раздумья. — Пожалуй, да, просто физик. Хотя, в принципе, просто физиков не существует. Ньютон мог о себе сказать: «Я физик». Физик — и точка. Но уже Гюйгенс так сказать не мог, он должен был добавить: «Мой профессиональный интерес — оптика». Фарадей занимался электричеством. Ну… в основном.
— А вы… — перебила она, заскучав от перечисления фамилий, пусть и знакомых, но, в принципе, ничего ей не говоривших.
— А я… — Он опять задумался. — В последнее время занимаюсь квантовой электродинамикой.
— Чем?
Он почесал подбородок, посмотрел на облако, закрывшее солнце, перевел взгляд на нее и сказал:
— Почему бы вам сегодня не поужинать со мной в «Менестреле»? Это единственный ресторан в Эванстоне, который я знаю. Вчера меня туда водили, и мне понравилось. Он находится…
— Я знаю, где находится «Менестрель», — перебила она.
— Ах! — он улыбнулся, и от его улыбки у нее екнуло сердце. — Вы, как я понимаю, живете в Эванстоне, и вам здесь знаком каждый уголок. Назовите лучшее место, и я…
— А вы, — еще раз перебила она, — не подумали, что я могу быть замужем…
— Подумал. Вы не замужем.
И он выразительно посмотрел на ее правую ладонь. Кольца не было. Да, они с Кеннетом пока не обручились.
— Мы вроде не о ресторане говорили, а о физике, — устало сказала она.
— Я и говорю о физике, — обиделся он. — Где еще можно объяснить красивой женщине-психологу, что такое квантовая электродинамика? Для этого нужны прекрасная еда, замечательное вино…
— И тогда я пойму, что такое квантовая электро… — Она запнулась.
— Динамика, — подхватил он, посмотрел на нее оценивающим взглядом и добавил: — Нет. Но вы поймете, почему не понимаете. Видите ли, мисс доктор, мало кто понимает даже квантовую механику, а квантовую электродинамику не понимает вообще никто.
— Но вы…
— Я тоже! — рассмеялся он. — И я вам объясню, почему.
— Послушайте, как вас там, — рассердилась она не на шутку. — Кстати, действительно, как вас там? Вы не представились.
— Ричард. Фамилия вам всё равно ничего не скажет, мисс… э-э-э…
— Джанет.
— Прекрасное имя! Так как насчет ресторана?
Настойчивый господин физик. Она попыталась разобраться в собственных ощущениях. Вовсе не из таких мужчин, какие ей нравились. Во всяком случае, полная противоположность Кеннету. За несколько месяцев знакомства Кеннет ни разу не пригласил ее в ресторан. И что? Им было хорошо — просто разговаривать. Обо всём.
Странно. Идея поужинать в «Менестреле» показалась ей не столько неприемлемой, сколько забавной.
— Послушайте, Ричард, — сказала она, меняя тему и стараясь не встречаться с ним взглядами. — Вы физик, так объясните, ради бога, одну штуку, которую мне вдалбливали в высшей школе на уроках физики. А я так и не поняла.
Ричарду, похоже, стало скучно. По крайней мере, с лица его исчезло выражение интереса. Наверно, подумала она, он школьный учитель, и ему до чертиков надоели ученики, не желавшие понимать простые физические истины. Он хотел расслабиться, покрасоваться перед женщиной…
— Не поняли? — скучающим тоном спросил Ричард. — Хорошо. То есть плохо. Давайте так, дорогая Джанет. Вы задаете свой вопрос, я объясняю, и если вы скажете: «О, как странно, я поняла», — то вечером…
— Хорошо, — торопливо согласилась она, уверенная, что если ей не смогла втолковать миссис Притчард, школьная учительница физики с тридцатилетним стажем, то некий Ричард, назвавший себя физиком, точно не сумеет. Появится прекрасный предлог…
— Вы, конечно, знаете, что такое парадокс близнецов? — осторожно спросила она.
Ричард посмотрел на нее с изумлением, потом рассмеялся (приятный смех, подумала она) и сказал:
— Слышал когда-то, — соврал, конечно, ну да ладно. — А что не так с этим парадоксом?
— Всё относительно, верно? — она вспомнила, как приставала с вопросом к миссис Притчард. — Один близнец улетает к звездам, другой остается на Земле. На корабле время течет медленнее, потому что скорость большая. Близнец возвращается, а поскольку время у него текло медленнее, то его встречает сильно постаревший брат…
— Ну да, — нетерпеливо сказал Ричард. — В этом суть парадокса близнецов.
— Но это чепуха! — воскликнула она. — Ведь всё относительно? Можно посмотреть с другой точки зрения: не звездолет удаляется от Земли, а Земля от звездолета. И тогда с таким же успехом можно сказать, что на Земле часы относительно ракеты шли медленнее! — с торжеством в голосе сказала она. — И с точки зрения брата, оставшегося на Земле, именно брат на ракете должен был состариться! И когда они потом встретятся, то окажется, что оба прожили одинаковое число лет, и у обоих как был одинаковый возраст, так и остался! Этот парадокс — полная ерунда!
— Ах! — всплеснул руками Ричард. — Вы совершенно правы, Джанет!
Она ожидала другой реакции и даже почувствовала что-то вроде гордости за свою сообразительность.
— Но зачем тогда во всех учебниках…
— Вот именно! — воскликнул Ричард. — Я который год пытаюсь вдолбить коллегам, что нынешние учебники — и школьные, и для студентов — только мешают правильно понимать физику! Мне говорят: а вы попробуйте сами провести курс лекций, тогда и увидим, кто прав.
— Вы преподаете студентам?
— Иногда, — отмахнулся он. — В учебниках нет самой сути. Наверно, авторы считают, что всё и так понятно.
— То есть… — сказала она, ощущая подвох.
— Милая Джанет, дело в том, что системы отсчета здесь неравноправны! Нельзя их менять местами. Ракета сначала ускоряется, потом замедляется, опять ускоряется до субсветовых скоростей и наконец тормозится окончательно. Постоянные ускорения и торможения! А брат на Земле ни в чем подобном не участвует. Потому-то время течет медленнее именно для близнеца на ракете.
— Ой, — сказала она и приложила ладонь ко рту. — Я не…
— Не подумали, — осуждающе сказал Ричард, — а эта ваша миссис как ее…
— Притчард.
— Да. Видимо, она и сама не очень понимала, что объясняла. Джанет, вы не представляете, сколько таких недосказанностей и недообъяснений в любом учебнике! В любом, уверяю вас!
— Хорошо, — сказала она, впервые, как ни странно, подумав, что в любом школьном учебнике были, оказывается, не только истинные правила, но, возможно, и ложные. Не хотелось в это верить, но Ричард смотрел на нее с такой уверенностью, что не поверить его словам было невозможно.
Она, конечно, поверила.
— Но это не квантовая электродинамика, которую, по вашим словам, вы и сами не понимаете.
— Нет, конечно, — обворожительно улыбнулся он.
— Тогда, — торжествующе провозгласила она, вспомнив страницу из школьного учебника, — почему знаменитая статья Эйнштейна, в которой он описывал парадокс близнецов, называлась «К электродинамике движущихся сред»? Электродинамике!
Ричард посмотрел на нее взглядом, которого она испугалась и передвинулась на самый край скамьи. Еще одно движение — и она упадет на камень дороги, будет больно.
Впрочем, секунду спустя взгляд Ричарда изменился. Может, не взгляд, а выражение лица. Или то и другое.
— Прошу прощения, — серьезно сказал он. — Когда мы пойдем в ресторан, я вам расскажу, почему Эйнштейн назвал свою работу именно так.
— Похоже, — язвительно сказала она, — вы можете что-то объяснить только в ресторане. Это для вас допинг?
Он не успел ответить, потому что она вспомнила еще одну страницу учебника физики. Там был простенький (как утверждала мисс Притчард) рисунок. Она научилась его копировать, но всегда не дорисовывала какую-нибудь деталь, из-за чего рисунок лишался смысла, а поскольку смысла она всё равно не понимала, то какая-нибудь деталь непременно оказывалась не нарисованной. И сейчас (странная штука память) она вдруг увидела страницу во всех деталях, даже палец миссис Притчард, водивший по линиям рисунка, переходя с одной на другую.
— Посмотрите, — она достала из сумки блокнот, где обычно записывала краткие тезисы предстоявшей лекции, вырвала чистый лист, нашарила в сумочке остро отточенный карандаш и нанесла прямые линии точно так, какими они были в учебнике. Там еще были обозначения на осях, но их она не запомнила.
— Что это? Объясните, пожалуйста. По-моему, миссис Притчард сама не понимала. Наверно, это так же сложно, как ваша… э-э-э… квантовая электродинамика.
Он бросил взгляд на рисунок и расхохотался так заразительно, что и она глупо захихикала, будто увидела неприличную картинку.
— О! — воскликнул Ричард, отсмеявшись. — Это вообще самое простое и гениальное! Дайте-ка карандаш, нужно дописать обозначения.
Он быстро написал несколько слов и вернул ей блокнот:
— Это световой конус в пространстве-времени Минковского.
— Я никогда не понимала, — призналась она. — Геометрия! Физику я просто не любила, а геометрию ненавидела!
— Бедняжка, — сказал он с интонацией, которую она не поняла: то ли с осуждением, то ли с сочувствием, то ли с сарказмом, то ли с иронией. Или ему удалось вместить всё это в одно-единственное слово?
Она должна обидеться? Последний раз ее назвала бедняжкой тетя Роуз, когда она упала со ступеньки и ободрала коленку до крови. Было ей тогда то ли пять, то ли шесть лет.
Ричард увидел в ее глазах нечто, сразу изменившее его смешливое настроение.
— Давайте, Джанет, я вам объясню, — сказал он серьезно. — Это очень популярная картинка. Во-первых, она предельно упрощена. Вместо трехмерного пространства — всего одно измерение. Сюда — направо — идет ось пространства, а наверх — ось времени. Если покрутить лист — вот так, вдоль оси времени, — то получится конус, как и нарисовано. Теперь представьте любой предмет. Он будет двигаться в пространстве (направо или налево) и во времени (только вверх, ведь время движется в будущее). И перемещаться он будет по какой-то линии — она нарисована пунктиром внутри конуса. Эту линию называют мировой линией предмета. А наклон линии показывает, с какой скоростью движется предмет. Чем быстрее — тем меньше наклон, понимаете? Потому что за меньшее время предмет дальше пролетит в пространстве. Наклон мировой линии не может быть слишком малым, потому что предмет не может двигаться быстрее света, а свет летит вдоль границ конуса. Любой предмет может двигаться только внутри конуса, видите?
Когда скорость предмета — представьте, что это космический корабль — приближается к скорости света, мировая линия почти касается световой. И здесь происходит самое интересное. Релятивистские эффекты: длина предмета уменьшается, время течет медленнее, масса растет… Чтобы лететь быстрее, приходится тратить всё больше топлива, всё больше энергии. Но всё равно линии света ракета не достигнет никогда — для этого нужно затратить бесконечно большую энергию.
Казалось, он настолько увлекся объяснением, что забыл о ее существовании. Лицо его стало одухотворенным. Он будто создавал на ее глазах нечто такое, что еще минуту назад было недоступно ее пониманию. А сейчас…
Сейчас она видела — в воображении, конечно, — себя, бегущую по жизни вдоль мировой линии, замиравшую и снова бегущую… всё быстрее… ну, давай же… нужно защитить диссертацию… а теперь… быстрее, еще быстрее… а сил всё меньше… но нужно…
— Вот и всё, — неожиданно сказал Ричард. — В этом рисунке, по сути, вся теория относительности Эйнштейна.
Она бросила взгляд на знакомый рисунок, который стал — неожиданно для нее — означать совсем не то, о чем с таким увлечением рассказывал Ричард. Она увидела… поняла… А он? Неужели так слеп, что в этих линиях не может разглядеть настоящую жизнь?
Он взял ее за руку, она не ожидала и отпрянула. Он отдернул руку и что-то пробормотал. Извинение?
Если он скажет хоть слово о ресторане, она его ударит.
Он молчал и смотрел. «Неужели вы ничего не поняли? — говорил его взгляд. — Наверно, все гуманитарии такие. А женщины — особенно».
Может, на самом деле взгляд говорил о чем-то другом, но она воспринимала его именно так.
— Послушайте, — сказала она. Ей нужно было выговорить всё, пока мысли не перебили одна другую. Пока он молчит и смотрит.
— Послушайте, — повторила она. — Вы сами-то поняли, о чем толковали? Не отвечайте, я вижу! Давайте теперь я объясню вам этот рисунок. Физика — говорите вы? Нет, это чистая психология! И моя теория тревожности.
— Помолчите! — воскликнула она, по взгляду его поняв, что он что-то скажет, а если начнет говорить, она не сможет убедить его в том, что для нее было яснее ясного.
— Смотрите! — потребовала она. — Вертикальная линия… время, да?.. Точка на ней означает, что человек не совершает никаких поступков. Можно сказать, находится в состоянии нирваны. Когда человек совершает поступки, мировая психологическая линия отклоняется от вертикали. Чем более серьезен поступок, тем сильнее отклонение. Чем ближе наклон мировой линии к наклону линии света, тем труднее человеку совершать всё более сложные и менее совместимые с его психологическим типом поступки. Всё больше энергии, всё больше воли и желания приходится вкладывать. Нарастает тревожность, а человек не понимает, почему. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не совершит поступок, соответствующий наклону поверхности конуса. Совершить такой поступок — всё равно, что двигаться со скоростью света.
Он слушал, нахмурившись.
— В обычных обстоятельствах, — продолжила она, — не связанных, например, со стрессами, мировая психологическая линия человека очень мало отклоняется от вертикали. Почти всю жизнь человек находится на такой психологической мировой линии, которую можно назвать классической по аналогии с вашей классической ньютоновской динамикой. В состоянии стресса, аффекта, психических болезней личность использует всё бóльшую личную энергию, совершает поступки, соответствующие всё бóльшему наклону психологической мировой линии. Для каждого человека существует своеобразная релятивистская, «субсветовая» зона поступков. Спасая жизнь, люди перепрыгивали через трехметровую стену. Спортсмены устанавливают мировые рекорды. Ученые… физики, да… придумывают гениальные идеи. Но есть «световой барьер». Поступки, которые человек в принципе не может совершить. Никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах.
«Я повторяюсь, — подумала она. — Ну и ладно. Он должен понять, и я буду повторять, пока не увижу по его глазам, что до него дошел истинный смысл этого светового, а на самом деле психологического конуса».
Ее голос перестал быть уверенным. Он стал убежденным.
А Ричард не пытался вставить слово. Он на нее даже не смотрел.
— Вы бьетесь всю жизнь внутри своего конуса и не можете его пересечь, потому что вам не дано преодолеть свой личный световой барьер. Чем больше вы прилагаете усилий, тем труднее становится ваша жизнь. В конце концов, вам станет невообразимо тяжело, бесконечно тяжело, вы не можете больше преодолевать себя. И сдаетесь.
Или все-таки — нет?
Есть поступки, которые кажутся вам невозможными, но вы напрягаете всё больше душевных (и физических!) усилий, совершаете эти поступки, и вам кажется, что всё, предел. Но нужно сделать что-то еще, что-то такое, что — вы точно знаете — вам не совершить никогда. Но нужно. Внешние обстоятельства требуют. Ваша совесть требует. И вы из последних сил… И всё! Для вас действительно предел. Больше вы не можете сделать ничего.
В теории относительности релятивистские изменения описываются формулами, для «релятивистской психологии» формул нет. Пока нет? Но само явление существует. Всегда существовало, однако никому не приходили в голову аналогии. Слишком далекие. Ну, право… Где физика, и где психология… А между тем…
У нее пересохло в горле. Она почувствовала, что не может сказать ни слова. Достигла своего «светового барьера»? Нет, конечно. Но как же тяжело убеждать…
А он даже не смотрит в ее сторону. И не слушает. Думает о своем? Естественно, зачем физику ее психологические фантазии?
— Вы думаете, Джанет, это можно будет описать формулами? — спросил он, по-прежнему глядя не на нее, а на чаек, громко о чем-то споривших над озером. — Вы думаете, что в психологии когда-нибудь появятся формулы?
— Дались вам формулы! — воскликнула она, не ожидая от себя такой резкости. В горле запершило, она закашлялась. — Ваша квантовая физика! Ужас, какие сложные формулы. И вы сами говорите, что не понимаете сути. Формулы есть — а сути нет.
— Не надо! — перебил он. — Это другое! Квантовая физика — самая точная из всех современных наук. Формулы…
— Но вы не понимаете, что за ними стоит! — терпение ее закончилось, она уже не задумывалось над словами. Слова сами срывались с ее языка. — Формулы! А что внутри? Каков смысл?
— Слова, слова, слова… — сказал он, глядя ей в глаза. — Джанет… Вы сказали поразительную вещь. Не уверен, что вы сами поняли. Аллегория прекрасна. Этот ваш «конус жизни». Согласен, очень красиво и элегантно. Но без математики это так и останется красивой аналогией.
Он неожиданно замолчал, а она была опустошена и ничего не могла возразить. Ее мировая линия изогнулась из релятивистской области, близкой к скорости света, к ее личному психологическому пределу, свернула на обычную прямую, вертикальную и… не интересную.
— Вы потрясающая женщина, Джанет, — с неожиданной теплотой произнес Ричард. — И я вам вот что скажу. Когда-нибудь… не сейчас, а лет, может, через сто, когда психология станет настоящей наукой, а не набором практик, вашим «конусом жизни» непременно займутся. Замечательная идея.
Ей показалось, что он очень не хотел говорить эти слова. Но сказал. И она, неожиданно для себя, протянула руку и коснулась его щеки. Он закрыл глаза и будто приник к ее ладони.
На мгновение.
— Давайте, — весело сказал он, — обсудим вашу идею в ресторане. Я объясню, почему никто не понимает квантовую физику, а вы — пока без формул — расскажете, в какой области «конуса жизни» находится моя мировая психологическая линия. За бокалом вина это будет…
— Не будет, Ричард, — вздохнула она и взглянула на наручные часы. — Через сорок минут у меня лекция.
— А вечером…
— Спасибо, Ричард, но… нет. Честно говоря, я терпеть не могу рестораны. Такой характер, извините.
Она поднялась, а он остался сидеть и смотрел на нее. Она поняла: он хотел смотреть на нее снизу вверх. Это было признаком уважения и признания. Если бы он встал и глаза их оказались на одном уровне, эффект пропал бы.
Она поняла.
— Спасибо, — сказала она.
— Спасибо, — кивнул он.
Она подобрала сумочку и, уже уходя, сказала, обернувшись:
— Я видела вашу фотографию в газете. Только сейчас вспомнила. Возможно, мы еще встретимся, профессор Фейнман.
Павел Амнуэль
Примечание
Джанет Тейлор Спенс — американский психолог (1923–2015). До 1960 года работала в Северо-Западном университете (Чикаго). В 1989 году стала президентом Американского психологического общества. Дважды была приглашенным профессором-исследователем в Гарварде.
Загрузка...