Про рекламу

Между прочим, взрослые люди из моего детства были, несомненно, сообразительнее нынешних, ибо сами знали, что им покупать и что кушать — без всякого напоминания со стороны рекламы, ибо таковой не существовало. Редким исключением можно считать внезапно появлявшиеся вялые призывы «Рыбные палочки из трески и полезны и вкусны» и «Пейте томатный сок!». Они светились бледным неоном на крышах домов в центре Москвы. Опытные потребители задирали умные головы и делали однозначный вывод, что на сей раз в дефиците мясо. К своему счастью, они еще не знали, что в скором будущем и рыба тоже станет клевать всё хуже и хуже.

Гадкая продавщица в Смоленском гастрономе равнодушно разливала томатный сок по граненым стаканам из перевернутого стеклянного конуса с краником, а на прилавке всегда стояла пол-литровая банка с солью, из которой торчала алюминиевая чайная ложка. Следовало зачерпнуть соли, хорошенько размешать ее в стакане и выполнить неоновое повеление. По умолчанию предполагалось, что вы размешаете соль еще до того, как отхлебнете из стакана. Открою правду: жажда бывала столь велика, что так получалось не каждый раз. В любом случае от этой процедуры соль намокала, комкалась, твердела и приобретала неопрятный помидорный налет. Ложки не пользовались популярностью у населения, но вот опорожненные стаканы ловкачи беззастенчиво тащили на вольный воздух, где и наливали в них что-нибудь более задушевное, по преимуществу водку.

Следует заметить, что люди тогда были и намного человечнее: не имели дурного обыкновения шваркать о серый асфальт опустошенный стакан, ласково именуемый «аршином», а аккуратно вешали его на ветки деревьев, ибо знали: не они первые, не они и последние. Под тусклым городским фонарем, под подмигивающим ему звездным небом скверы лоснились прельстительным граненым блеском.

* * *

В первый раз я попал в Японию в 1974 году. Там и увидел лучшую рекламу в своей жизни. Торговец стоял прямо посередине торговой улицы, в левой руке у него был лист белой бумаги, он придерживал его двумя пальчиками. Правой рукой он держал хозяйственный нож и отрезал от трепещущего листа тонюсенькие полосочки, которые плавно планировали на асфальт. Торговец не произносил ни слова — качество товара говорило само за себя. Я понял, что это был потрясающе острый нож, и купил его. Он вызывал уважение — матовая поверхность его лезвия ясно отражала вековое мастерство японских оружейников.

Нож я привез в Москву и думал, что нашей кухарке Татьяне Ивановне выйдет большое облегчение — нож с легкостью перерезал жилистое мясо, кости и косточки тоже не были ему помехой, а из одного помидора получалось полтора десятка прозрачных кружков. Но Татьяна Ивановна тут же порезала себе заскорузлый палец. Йод, бинты и полный ужас… Татьяна Ивановна была женщиной деревенской и пожилой, и я подумал, что ей трудно справляться с инструментами, к которым у нее нет привычки. Тогда, от греха подальше, я подарил нож нашей подруге Леночке. Она была молодой и ловкой кулинаркой, готовила прекрасно и радовалась подарку. Но не тут-то было! Через неделю она с извинениями вернула нож. Сказала, что чуть не отхватила себе фалангу. Йод, бинты и полный ужас… Я продолжил поиски новой хозяйки ножа, но каждый раз он возвращался ко мне, будто заговоренный. Сколько русских женских рук покалечил! Зная свою собственную неловкость в обращении с опасными предметами, я, от греха подальше, выкинул нож в Москва-реку. И она, представьте себе, не вышла из берегов!

* * *

Японцы обожают словечко «кокоро». Оно означает то ли сердце, то ли душу, то ли всё вместе. В том смысле, что это нечто главное, уникальное и чрезвычайно привлекательное. Кокоро может быть обнаружено и в произведении живописи, и в хорошей книге. Если хочешь польстить японцу, скажи, что у него есть кокоро. Но вот в нашенском универмаге мне недавно попались на глаза влажные салфетки для протирания, как было написано на рекламной упаковке, «интимных мест». Но салфетки назывались не так, как вы подумали, а именно «Кокоро». Вот я и рассудил, что у кого-то душа оказалась не на привычном нам месте. Что ж, бывает и так.

* * *

Отправился в деревенский магазин за провизией. На окраине дачного поселка, рядом с вонючими мусорными баками приметил белобрысую худенькую девочку лет десяти. Она стояла за складным столиком, на котором лежали букетики ромашек. Стебли были перехвачены суровой ниткой. Моя бабушка использовала такую для подшивки валенок. С тех пор я таких ниток больше не видел. Думаю, что девочка нашла их в сундуке своей далекой прародительницы.

За спиной девочки простиралось заросшее разнотравьем бывшее колхозное поле, где она эти букетики и нарвала. «Уважаемый клиент! Купите цветы с летней скидкой и подарите вашей любимой, чтобы она вас троекратно поцеловала!» — заученно произнесла девочка. Она немного картавила, звук «р» у нее не очень получался. «Как тебя звать?» — спросил я. «Василиса», — пропищала малолетка. — «Почем букет?» — перешел я к делу. «Десять рублей», — так же деловито ответила Василиса. «А тебе деньги зачем?» — нахально поинтересовался я. «Мороженое куплю», Я протянул девочке сотенную бумажку. «Сдачи не надо!» — гордо произнес я, почувствовав себя богаче продавца. Согласитесь, что это нечасто случается. Девочка протянула мне один букетик, потом второй: «Это вам подарок от нашей фирмы».

На следующий день я обнаружил Василису на прежнем месте, но цветов на столе уже не было. Она сидела на табуретке и что-то там гуглила. Временами хихикала. «Мороженое съела?» — спросил я. — «Съела. Вкусное, с шоколадом». — «А сейчас что здесь делаешь?» Василиса недоуменно пожала остренькими плечиками: «Как что? Прынца жду». В самом деле, что еще может делать симпатичная девочка в жаркий июльский день, сидя на табуретке рядом с мусорными баками?

Я упрекнул себя за недогадливость. Но на сей раз я ничем не мог помочь Василисе. Уж и не знаю, так ли на самом деле ее звали, или это был вульгарный nickname.

Александр Мещеряков