Приступ закончился. Дышать стало легче, давящая боль за грудиной, поиздевавшись, прилегла отдохнуть. Он считал удары сердца. Тук, тук, тук… Семьдесят в минуту. Хорошо.
Позвать Лив? А смысл? Боли уже нет, а от нового волнения (Лив начнет суетиться, охать и ахать) приступ может повториться.
Он заставил себя подняться, на ватных ногах дошел до окна и распахнул створки настежь. От свежего воздуха едва не задохнулся и поспешил вернуться в постель.
Услышал в коридоре шаги и попытался отгадать, чьи. Клара? Или все-таки Оливия? А может, Джейн? Хорошо бы Джейн, они давно не виделись.
Боже… О чём он думает? Лив умерла пять лет назад. Джейн нет на этом свете уже три месяца и тринадцать дней. Нет, сегодня уже четырнадцать. Он не считал дни, они сами откладывались в памяти.
Значит, Клара. Спросит, почему он вставал с постели. А он скажет, что не помнит, и это будет почти правдой. Почти правда — это еще не ложь, и можно без опаски смотреть в укоряющие глаза дочери.
Шаги стихли. Кто-то подошел к двери и остановился. Конечно, Клара. Она всегда прислушивается, прежде чем постучать, и стучит, прежде чем войти. Боится нарушить его сон и не знает, что он почти не спит в последнее время. Сон не приходит — и он знает почему. Штольц, его личный врач, как-то сказал, что к старости человек нуждается во сне меньше, чем в молодые годы. Но он-то знал, что дело не в возрасте, а в памяти. Ложишься спать — и начинаешь вспоминать. Всё сразу. Как можно вспомнить одновременно пару десятков событий, происходивших в разное время и в разных местах? Тем не менее…
В дверь постучали. Четыре раза. Клара всегда стучит трижды. Значит, не Клара?
— Войдите, я еще жив, — сказал он, не надеясь, что будет услышан.
Дверь беззвучно открылась, и вошли двое. Конечно, Клара — с подносом, на котором стоял его обычный в последнее время завтрак — полусырое яйцо на подставке, слабый, чуть подслащенный чай, стакан апельсинового сока и тонкий ломтик белого хлеба.
— Доброе утро, отец, — сказала она, поставила поднос на прикроватный столик и добавила с осуждением: — Ты вставал? Вечером я закрыла окно, воздух был очень прохладным.
Он пропустил реплику дочери мимо ушей, потому что вслед за Кларой вошел Альберт Пейн, старый друг и биограф, которого он всегда рад был видеть и готов поболтать о всякой всячине. Вчера они часа два обсуждали насущную проблему ловли форели на муху. Оба ничего в этом не понимали, но именно поэтому не могли прийти к общему мнению.
— Доброе утро, Марк, — сказал Альберт, подойдя к постели и пощупав у Марка лоб — видимо, вообразил себя эскулапом. — Ты сегодня лучше выглядишь, чем вчера.
— Спасибо, — буркнул Марк, разбивая ложечкой верхушку яйца. — Надеюсь, Клара успела тебя накормить, а то моего так называемого завтрака точно не хватит на двоих.
— О да! — воскликнул Альберт, придвинул к кровати стул, уселся и похлопал Марка по плечу.
— Если хочешь, принесу молока, — сказала Клара, закрывая окно. — Добавишь в чай.
— Не надо, — отверг Марк. — Не хочу разбавлять молоком такой прекрасно заваренный чай.
Клара нахмурилась — видимо, хотела сказать, что «прекрасно заваренный чай» вреден для его сердца, а слабый, напротив, весьма полезен при грудной жабе.
Аппетита не было, но Марк аккуратно съел яйцо и весь кусок хлеба. Отхлебнул напиток, который Клара называла чаем, непроизвольно поморщился, но тут же придал лицу выражение удовольствия средней степени — переигрывать не стоило.
Пока он завтракал, Альберт и Клара о чем-то тихо переговаривались. Может, обсуждали новости, а может… О чём еще они могли говорить, он придумать не смог — впрочем, и не старался. Промокнув губы салфеткой, сказал:
— Спасибо, Клара, было очень вкусно. Передай миссис Торман мою благодарность.
Клара посмотрела на отца с подозрением, он широко ей улыбнулся и обратился к Альберту:
— Друг мой, надеюсь, у тебя есть несколько свободных минут — посиди со мной. Я хочу кое-что рассказать. Не для биографии, которую ты усердно пишешь. Как раз наоборот. Эта история достойна того, чтобы ты ее выслушал и сразу забыл.
— Конечно, Марк, — кивнул Альберт. — Если хочешь, чтобы я ее забыл, зачем рассказывать?
Марк улыбнулся одними губами.
— Согласись, есть разница: чтобы забыть, тебе придется приложить немалые мысленные усилия, и в результате ты накрепко всё запомнишь, но не станешь упоминать в моей биографии, поскольку будешь помнить, что ты всё забыл, и не сможешь пересказать ни слова.
— Ты, как всегда, парадоксален, — хмыкнул Альберт.
Клара забрала остатки еды, сурово посмотрела на отца, сказала: «Не забудь в девять часов выпить микстуру, а вы, Альберт, не забудьте ему напомнить» — и, держа поднос на вытянутых руках, вышла из комнаты. Дверь осталась открытой, и Марк минуту прислушивался к удалявшимся шагам.
— Мне опять снилась Лив, — печально произнес он, когда шаги стихли. — И опять звала меня к себе.
Альберт попытался что-то ответить, но Марк продолжил прежде, чем он успел вставить слово:
— Я напомнил Лив, что приду к ней, когда появится комета Галлея. Это ведь будет скоро, не правда ли, Альберт?
— Не нужно думать о… — начал Альберт, но Марк перебил друга:
— Я и не думаю. Пока не забыл, расскажу историю, которую должен забыть ты — вместо меня. Помоги приподнять подушки… Спасибо.
Марк удобнее устроился на подушках, прислушался к своим ощущениям: почувствовал слабую боль за грудиной и мгновенно взволновался — не начался ли очередной приступ. Но боль, скользнув по левому боку, ушла в руку и стихла. Хорошо.
— Помнишь, Альберт, — начал Марк, — весну семьдесят четвертого года?
Альберт кивнул:
— Я тогда учился в школе, был изрядным шалопаем, мечтал стать моряком и отправиться в плавание к берегам Гренландии.
— Гренландии? — удивился Марк. — О чём ты мог писать? О полярных сияниях?
— В те годы я мечтал стать капитаном и открывать новые земли.
— Ты мне не говорил, — рассеянно произнес Марк, думая о своем, и тут же спохватился. — Нет, я имел в виду весну шестьдесят четвертого, когда мы с братом приехали в Вирджиния-Сити. Несколько дней тащились по заснеженным горным долинам и перевалам. Брат стал секретарем губернатора и по этому поводу закатил банкет.
— О том, как вы жили в Вирджиния-Сити, ты рассказывал, и у меня всё записано. Кажется, даже подробности того банкета.
— Может быть, — с сомнением сказал Марк. — Но я не рассказывал, как был нотариусом.
— Рассказывал, — возразил Альберт. — В должность ты вступил первого марта, а в середине апреля подал в отставку, так и не заверив ни одного документа. За должность нотариуса ты должен был внести в городскую казну залог в пять тысяч долларов. Таких денег у вас с братом не было, и тебе пришлось…
— Да, — перебил Марк. — Я уехал в Сан-Франциско. Но один любопытный документ я все-таки успел заверить.
— Вот как? — удивился Альберт. — Ты не рассказывал.
— Я… забыл, — удрученно и не совсем уверенно произнес Марк. Альберт усмехнулся в усы. — Порой что-то не вспоминается, будто и не было. А потом неожиданно всплывает, как старое бревно, долго пролежавшее на дне реки…
— Поэтично, — хмыкнул Альберт. — Хочешь рассказать? Запишу потом и включу в…
— Ни в коем случае! — воскликнул Марк. — Я расскажу, чтобы ты тоже всё забыл.
— Но…
— Не надо запоминать. Расскажу, пока сам не забыл опять.
— Интересно, — пробормотал Альберт и придвинул стул ближе к кровати. Он постарается запомнить слово в слово, а как потом поступить с услышанным… Посмотрим.
* * *
— Полагаю, ты представляешь, каким был Вирджиния-Сити в благословенные для него шестидесятые годы, — начал Марк. — Город расцветал. После того, как открыли серебряные рудники, в Вирджиния-Сити появились богатые люди, даже очень богатые. Красивые дома, рестораны, бары, казино… И любители острых ощущений, конечно. А еще гадатели, народные целители… Один такой жил в доме напротив того, где жили мы с братом. Лечил он всё: насморк, грыжу, цирроз печени… Но я не о нём.
Марк подоткнул спадавшее одеяло и продолжил:
— Однажды — это было, как сейчас помню, семнадцатого марта — ко мне пришла посетительница, приятного вида женщина лет пятидесяти. «Вы нотариус, мистер Клеменс?» — спросила она. «Теоретически, — признался я. — Полной лицензии у меня пока нет. Надеюсь, в скором времени…» — «Но вы имеете право заверить завещание?» — «Ну…» — протянул я, не желая признаться, что заверить-то могу, но пока не буду окончательно утвержден в должности, мою подпись можно оспорить. «Прекрасно! — воскликнула она. — Мой муж хочет составить завещание. Полагаю, вы останетесь довольны гонораром».
Я быстро собрался, и мы поехали в красивом экипаже в восточную часть города, где жили состоятельные люди. Всю дорогу женщина молчала, изредка бросая в мою сторону изучающие взгляды. Мы подъехали к двухэтажному особняку, где на крыльце нас поджидали юная девушка лет семнадцати и молодой человек лет чуть больше двадцати. Меня провели на второй этаж в большую комнату, где был жарко натоплен камин и в инвалидном кресле сидел, накрыв ноги шерстяным пледом, мужчина, возраст которого я не смог определить: ему могло быть пятьдесят, а могло и все семьдесят. Он протянул мне руку, а женщина, с которой я приехал, сказала: «Это мой муж, Стивен Роберт Пейтон».
И тогда я понял, кто передо мной. Стивен Пейтон был известным в Вирджиния-Сити целителем и предсказателем судеб. Одним из первых он стал практиковать в Вирджиния-Сити — еще до обнаружения залежей серебра, когда город был захудалой дырой и жители перебивались с хлеба на воду. А когда город стал процветать, Пейтон заработал свой первый миллион. Каюсь, у меня мелькнула мысль, что на гонорар, который я здесь получу, смогу оплатить большую часть моего залога.
«С моей женой Сарой, — глубоким басом сказал Пейтон, — вы уже познакомились, мистер Клеменс. А это наши дети: Михаэль и Селия».
Я много слышал о Пейтоне. В городе он слыл человеком странным, с причудами, но репутация его как целителя и ясновидца была непререкаемой. Говорили, что именно Пейтон в свое время предсказал открытие залежей серебра и даже показал на карте место, куда потом хлынули орды старателей. В юности Пейтон имел несчастье упасть с лошади, и у него отнялись ноги. Говорили, что Пейтону достаточно взглянуть на человека, чтобы точно сказать и чем он болен, и что должен делать, чтобы исцелиться. И что ждет его в жизни, и много чего еще, о чём люди, посетившие Пейтона, не желали рассказывать, что придавало личности этого человека еще большую загадочность.
«Вы желаете составить завещание, сэр?» — спросил я.
«Я написал завещание, — объявил Пейтон и показал на большой конверт, лежавший на низком столике рядом с его креслом. — Я оглашу текст, мистер Клеменс, вы его нотариально заверите…»
«Сэр, — я честно хотел предупредить его о своих обстоятельствах. — У меня еще нет собственной нотариальной печати, поскольку я официально еще не вступил…»
«Неважно, — перебил меня Пейтон. — Достаточно вашей подписи под документом. Свидетелями будут присутствующие здесь мои жена и дети».
«Сэр, — почтительно произнес я, — жена и дети не могут…»
«Мистер Клеменс, — вторично перебил меня Пейтон, — я всё понимаю, но, как вы вскорости убедитесь, обстоятельства необычны, а потому…»
Он не закончил фразу, обвел взглядом присутствовавших, и я пришел в некоторое замешательство, поскольку взгляд этого человека был подобен… Чёрт, дорогой Альберт, ни тогда, ни сейчас я не мог и не могу подобрать правильное слово, чтобы описать впечатление, которое произвел на меня его взгляд. Я могу обращаться со словами, как жонглер с шариками, и никакое сравнение не является для меня проблемой. Однако не в силах…
* * *
Марк закашлялся, и Альберт с испугом спросил:
— Тебе хуже? Может, не надо…
— Оставь, Альберт. Это не приступ. Просто перехватило дыхание. Слушай дальше…
* * *
Пейтон взял в руки конверт, достал два листа, исписанных крупным почерком, и начал читать, держа бумагу на вытянутой руке.
«Я, Стивен Роберт Пейтон, рождения года одна тысяча семьсот восемьдесят восьмого, находясь в здравом уме и твердой памяти… завещаю и распределяю принадлежащее мне имущество, а также всё остальное, чем я владею…»
«„Всё остальное, чем я владею“ не очень правильно юридически, — подумал я, — могут возникнуть сложности в интерпретации». Промолчал.
«Дом в Вирджиния-Сити с землей и прочим хозяйством переходит во владение моей жены Сары Пейтон, ей же назначается пожизненное содержание в размере тридцати тысяч долларов ежегодно. Сумма эта выплачивается из процентов по ценным бумагам…»
«Своей дочери Селии завещаю ценные бумаги, хранящиеся в сейфе банка „Коламбус“, отделение в Вирджиния-Сити… общей стоимостью по состоянию на первое марта тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года три миллиона сто семнадцать тысяч двести девяносто три доллара…»
В общем, дочь будет оплачивать жизнь матери. Разумно. Если, конечно, Селия сумеет правильно распорядиться доставшимся ей капиталом.
«Сыну моему Михаэлю, — продолжал Пейтон, — оставляю своих лошадей и все экипажи»…
Дальше следовали мелкие распоряжения по вкладам, акциям, деловым бумагам, суммы, оставленные слугам. Пейтон дочитал до конца лист и положил на столик.
Михаэль и Селия решили, что с чтением покончено, и начали о чём-то тихо переговариваться. Пейтону пришлось повысить голос.
«Прошу прощения, — сказал он. — Есть вторая часть, поэтому я просил бы вас выслушать до конца».
Михаэль и Селия замолчали, а Сара нахмурилась и с недоумением посмотрела на мужа.
«Итак, — продолжил Пейтон, взяв в руки второй лист, — вот вторая часть завещания, которая… Собственно, читаю… Кроме материальных вещей и состояния, уже распределенного среди моих наследников, я намерен распорядиться и своим духовным состоянием, своими умениями и способностями. Эти состояние, умения и способности также достаточно велики, и, переходя в мир иной, я не хочу уносить с собой то, что по праву принадлежит моим наследникам…»
«Отец, ты имеешь в виду свою библиотеку?» — подал голос Михаэль.
«Библиотека, — сухо сказала Сара, — является частью дома, который…»
«Позвольте, я дочитаю, — перебил Пейтон. — Итак, мое духовное состояние включает оккультные знания во многих научных и художественных дисциплинах. Мое духовное умение включает в себя умение излечивать некоторые виды болезней, в том числе (в исключительных случаях) болезней, считающихся неизлечимыми. Мое умение включает в себя также предсказание событий в личной жизни людей, а также, в определенных случаях, предстоящих событий в истории коллективов вплоть до государств. Моя способность есть потенциальная возможность производить перечисленные выше духовные действия».
«Зачем это? — визгливым голосом прервала мужа Сара. — Что ты нам читаешь?»
«Вторую часть завещания, — пояснил Пейтон. — И прошу меня не прерывать».
«Далее, — продолжил он, помолчав. — Духовное наследие человека неразрывно связано с материальным и подлежит передаче наследникам в той же степени, с обязательным учетом личности наследователя. Свои знания в области оккультных наук завещаю моему сыну Михаэлю как человеку, более других моих наследников способному к абстрактному мышлению и пониманию сложной сущности мироздания».
«Это книги, которые…» — опять затянул Михаэль, но Пейтон коротко сказал: «Нет, не книги», — и продолжил чтение.
«Умение целителя я завещаю моей дочери Селии, поскольку лишь она способна в достаточной степени распорядиться этим умением, не претендуя на материальное вознаграждение, но и не отказываясь от него».
«Но я…» — начала было Селия и умолкла, остановленная взглядом отца.
«Мое умение предвидеть предстоящие события в личной жизни людей, в истории коллективов и стран я завещаю моей жене Саре, поскольку она обладает независимым характером и, как я надеюсь, будет не склонна поддаваться в своих оценках личным соображениям, страстям и подсказкам собственного жизненного опыта».
Мне показалось, что Сара прерывисто вздохнула, как человек, вошедший в холодную воду и окунувшийся с головой. Я смотрел — и не мог оторвать взгляд — на руки Пейтона, уверенно державшие бумагу.
«Мою способность к сопереживанию и пониманию сути каждой человеческой личности, способность, чрезвычайно важную в жизни, хотя и недостаточно оцениваемую другими людьми, также отдаю в наследование моей жене Саре, поскольку чувство сострадания было до сих пор свойственно ей далеко не в той степени, как это необходимо духовно развитому человеку».
«Фу, — сказала Сара. — Что ты хочешь сказать? У меня нет чувства сострадания?»
«Ты позволишь мне продолжить?»
«Мама, — просительным тоном произнес Михаэль, — пожалуйста»…
«Я не закончил, — резко произнес Пейтон. — В заключение я, Стивен Роберт Пейтон, заявляю, что мои завещательные распоряжения вступят в силу одновременно всеми частями. То есть материальная часть завещания недействительна без согласия наследников принять от меня духовную часть, каковое согласие они удостоверят лично своими подписями на документе в присутствии нотариуса, который заверит каждую подпись. В случае отказа кого-либо из наследников принять от меня духовное наследство, завещание потеряет силу. Если это произойдет, я распоряжаюсь передать всё мое состояние, движимое и недвижимое, в распоряжение Фонда Пейтона, который я создал и оформил на имя мэра города Вирджиния-Сити. Целью Фонда будет благотворительная деятельность. Всякая иная деятельность Фонда запрещается. Духовная составляющая моего завещания при таком развитии событий аннулируется, и все мои духовные возможности, умения и способности я оставляю за собой. Подписи… Заверено…»
«Теперь всё», — сказал Пейтон и аккуратно положил на столик оба листа.
Трое наследников смотрели на Пейтона широко раскрытыми глазами, а я продумывал способ, как отказаться от участия в этом фарсе, но не потерять гонорар.
Духовные способности, надо же…
Любой из наследников сможет опротестовать завещание, когда Пейтон отойдет в мир иной, и, похоже, произойдет это не в столь уж отдаленном будущем. Чем больше я вглядывался в этого человека, тем сильнее убеждался, что он, возможно, доживает последние дни. Он только на первый взгляд выглядел бодрячком. Я обратил внимание на землистый цвет его лица, выпиравшие скулы, едва заметно дрожавшие пальцы. Читая текст и стараясь придать голосу силу, Пейтон то и дело морщился от снедавшей его боли. Возможно, он действительно исцелял других, но себя исцелить не мог. Мне показалось, что даже и не хотел.
Я вдруг отчетливо понял: Пейтон знал, что умирает. Более того — знал день и, возможно, даже час.
«Итак?» — сказал он, и его голос подтвердил мои опасения. Это был ДРУГОЙ голос. Завещание он читал голосом судьи, оглашавшего приговор, а короткое слово «итак» произнес не только с вопросительной интонацией, но глухо и безнадежно, будто вещал из пучины, куда ему скоро предстояло погрузиться.
«Итак? — повторил я, оглядев наследников. — Кто первый поставит подпись?»
На их лицах можно было прочитать такую гамму чувств, какую вряд ли смог бы изобразить самый лучший актер. Они боялись. Они не хотели брать это на себя, но понимали: если не возьмут на себя ответственность за духовное наследие отца и мужа, то не получат ни доллара.
А если подпишут…
Сара получит в наследство способность ясновидения?
Селия получит в наследство способность исцеления?
Михаэлю достанутся оккультные знания и способность их применять?
Да неужели?
По их лицам я видел, что они в это верят. Они этого не хотят. Им нужны деньги, а не вот это всё.
Я перенес свой стул ближе к креслу Пейтона, чтобы внимательно следить за каждым, кто возьмет в руку перо.
Посмотрел на наследников. Нерешительность на лице Михаэля. Непонимание на лице Селии. Сара старалась выглядеть независимой, но в ее взгляде легко читался страх.
Теперь, сев рядом с Пейтоном, я увидел, услышал и почувствовал, как говорят, «нутром», насколько ему плохо и как мужественно он старается это скрыть. В груди у него что-то тихо посвистывало, будто там сидела птичка, которой сжимали горло. Он испытывал невероятную боль, и мне показалось, что часть его невидимой боли я ощутил в себе. Это трудно объяснить и невозможно описать, я пробовал — значительно позже, в «Принце и нищем», — но не смог найти нужных слов, да и не уверен, что такие слова существуют в человеческом языке.
* * *
— В какой сцене? — не смог удержаться от вопроса Альберт.
— Там, где Хьюго…
— Бродяга из банды Кенти?
— Да. Впрочем, не трудитесь вспомнить, эту сцену я из повести исключил.
* * *
«Ну? — спросил Пейтон. — Кто первый?»
Сара поднялась и мелкими шагами, будто шла по льду, направилась к столику. Я пододвинул оба листа и протянул ей перо. Чернильница стояла слишком близко к краю, и я передвинул ее в центр.
«Не знаю, — сказала Сара раздраженно, — зачем ты затеял этот спектакль…»
Не закончив фразу и не посмотрев на мужа, она обмакнула перо и поставила подпись внизу первого листа — быстро, размашисто и непонятно.
«На втором тоже, пожалуйста», — сказал я.
Тут она задумалась. Перечитала текст. Пожала плечами. Бросила взгляд на мужа.
Подписала — так же быстро, размашисто и непонятно.
И отошла к своему стулу.
«Подпиши», — бросила она сыну, села и сложила руки на груди.
Михаэль поднялся и пошел к столику, пытаясь поймать отцовский взгляд и найти хоть какое-то подтверждение требованию, но Пейтон разглядывал потолок, не обращая на сына ни малейшего внимания. Михаэль окунул перо в чернильницу, набрал слишком много чернил, уронил на бумагу кляксу и поставил подпись, больше похожую на скособоченный крестик. Затравленно посмотрел в мою сторону и отошел к своему месту.
Селия не стала ждать и подписалась быстро, но аккуратно. Подпись была мелкой, но вполне разборчивой.
Я пристально осмотрел все подписи и поставил свою — крупно, ясно и уверенно. Во всяком случае, мне хотелось думать, что мое участие в этом представлении все поняли правильно. Понимал ли я сам?
Я протянул Пейтону оба листа его странного завещания. Он положил бумаги в конверт, а конверт в ящик столика и сказал: «Спасибо, мистер Клеменс. Вот ваш гонорар — и прощайте».
Голос звучал тихо, с каким-то присвистом, и я подумал, что Пейтону немедленно нужен врач. Впрочем, это было не мое дело. Пейтон открыл лежавшую на столике шкатулку и протянул мне пять двухсотдолларовых купюр.
«Мистер Клеменс, — произнес Пейтон, пожимая на прощание мою руку, — я знаю, что вы родились, когда над миром в последний раз сияла комета Галлея. Вы будете жить долго, мистер Клеменс, и уйдете, когда комета воссияет на вечернем небе в следующий раз»…
Я высвободил руку из его ладони и поспешил покинуть дом.
Не знаю, что происходило в семье Пейтонов после моего ухода. В должность нотариуса я так и не вступил, тысяча долларов Пейтона моей проблемы не решила. В середине апреля я вынужден был покинуть Вирджиния-Сити и отправился, как вы знаете, дорогой Альберт, в Сан-Франциско.
Да, забыл сказать. Пейтон скончался на следующий день после того, как подписал завещание. Два скупых некролога опубликовали местные газеты.
* * *
— Девять часов, — напомнил Альберт. — Ты должен принять лекарство.
— Налей мне, пожалуйста, чайную ложечку из зеленого пузырька…
Марк с отвращением выпил и поправил сползавшую подушку.
— Мне кажется, — осторожно сказал Альберт минуту спустя, — ты рассказал не всё. Это завещание… Его опротестовали?
— Об этом мне ничего не известно. — Марк натянул одеяло до подбородка. — Но… Много лет спустя, когда была опубликована повесть «Янки при дворе короля Артура», на одной читательской встрече был мистер Окни, которого я знал по Вирджиния-Сити. Мы выпили по рюмочке, поговорили о старых временах, и я спросил, знает ли он что-нибудь о семействе Пейтонов. Честно говоря, не надеялся на положительный ответ, но мистер Окни всплеснул руками и заявил, что это уникальное семейство в истории города. «Понимаете, мистер Твен, — сказал он, и я привожу его слова максимально точно, — старый Пейтон был человеком удивительным, он умел лечить наложением рук, видел будущее и даже, говорят, призывал духов. А его жена и дети ничем не выделялись — обычные горожане. Пейтон умер, надо сказать, довольно неожиданно. У него когда-то отнялись ноги, и он проводил дни в инвалидном кресле, но в остальном обладал крепким здоровьем. Так вот, когда он умер, произошло непостижимое. Вдова Пейтона стала предсказывать людям их будущее и делала это так точно, что зарабатывала на предсказаниях больше, чем ей оставил муж. А дочь Пейтонов вдруг стала прекрасной целительницей, и у нее лечился весь город. Умерла она довольно молодой, мать пережила дочь на несколько лет. А сын после смерти отца неожиданно обнаружил удивительные знания в области оккультных наук. Он умел вызывать духов, и, уверяю вас, это истинная правда. Однажды я сам был на его спиритическом сеансе, и он, будучи прекрасным медиумом, вызвал для меня дух моей любимой Бетси, безвременно меня покинувшей годом раньше. Она тяжело болела, и, если бы я вовремя обратился к мисс Пейтон, Бетси, наверно, осталась бы жива… Удивительная семья, мистер Твен, и по городу долго ходили слухи, будто старый Пейтон… впрочем, он был далеко не стар… каким-то поразительным образом передал свои уникальные способности жене и детям, которые до его смерти были ничем не примечательными людьми… Удивительные люди, мистер Твен, удивительные».
И он еще долго повторял это слово, а я вспоминал весеннее утро, когда меня позвали в дом Пейтонов, чтобы я заверил завещание. Будь я проклят, Альберт, но, похоже, завещание, его вторая часть, действительно вступило в силу в тот момент, когда все поставили подписи, а я их заверил. И разве я мог кому-то рассказать об этом? Нелепое завещание не имело юридической силы, поскольку формально я еще не числился в коллегии нотариусов.
* * *
— Сейчас вы рассказали, Марк… — начал Альберт.
— Потому что, — перебил Твен, — мне самому осталось недолго. Комета Галлея появится на вечернем небе в середине мая, вчера об этом писали в газетах.
— Марк, вы же не суеверны! Вы самый рациональный человек из всех, кого я знаю! Неужели вы верите…
Марк Твен приподнялся на подушках и взял Альберта за руку.
— Я пришел в этот мир, когда комета появилась на небе в прошлый раз. И уйду, когда она появится в следующий. Это было последнее пророчество Пейтона. При чём тут суеверие, Альберт?
Альберт вздохнул и закатил глаза.
Твен тихо охнул и попросил:
— Позовите Клару, Альберт. И доктора Штольца. Чувствую… начинается приступ… проклятая жаба…
Альберт услышал быстрые шаги в коридоре и положил руку на грудь Марка. Сердце билось быстро и с перебоями. Когда Клара вбежала в комнату, а за ней степенно вошел доктор Штольц, сердце Марка Твена сделало последний удар и замолкло навсегда.
Примечание
Марк Твен умер 21 апреля 1910 года.
Комета Галлея появилась на вечернем небе в середине мая.
Загрузка...