Про запасы и припасы

Между прочим, я родился в 1951 году. Время, понятно, небогатое, но и голода я не знал. Но все мои старшие родственники прошли через войну и что такое голод знали не понаслышке. И карточки у них воровали, и за мерзлую картошку единственный царский червонец отдали. Вкус американской тушёнки, доставшийся по какому-то счастливому случаю в победном 1945 году, мой дядька, а тогда еще пацан, вспоминал всю свою долгую жизнь. Побывав в Америке уже в сверхзрелом возрасте, он попробовал угоститься ей снова и вынес жесткий приговор: «Американцы уже не те, испортились!»

Страх голода заставлял родственников делать запасы: в заветном шкафу пылились подъеденные жучком крупы, мука, макароны, сухари и консервы с истекшим сроком годности. Там же стояла и взведенная мышеловка с иссохшим кусочком сала — не тронь! Из запасов спичек можно было составить приличную филуменистическую коллекцию. Надписи на этикетках были и вправду поучительными. «Тот, кто кофе утром пьет, целый день не устает», «Муха — наш враг». «Свежий воздух — одно из средств профилактики гриппа». Даже по прошествии многих лет я не имею никаких возражений против этих мудрых максим. На этикетках неизменно указывалось, что в коробок положено ровно 60 спичек. Я пыхтел и старательно пересчитывал их, теребя непослушными детскими пальцами эти зажигательные палочки. Сходилось не всегда, но всё равно это было полезно для развития умственных способностей. Я, конечно, знал, что спички детям не игрушка, но всё равно баловался. Должен сказать, что эти древние спички зажигались прекрасно. Запах серы щекотал ноздри и нервы.

Бабушка запасалась на зиму: осенью квасила капусту, летом варила в огромном тазу варенье из клубники, малины, крыжовника, смородины и вишни, потом раскладывала по бессчетным банкам. Съесть всё это было невозможно, на второй год варенье теряло нежность и превращалось в липнущие к зубам сгустки, но страх перед прошлым и будущим заставлял бабушку варить и варить. «Запас карман не тянет», — твердила она и катала за щекой засахаренные комки. «Не выбрасывать же!» — повторяла она.

Я знал мужчину не первой молодости, который свихнулся на маринованных огурцах и помидорах. Руки у него росли из правильного места, огород он держал в идеальном состоянии, урожаи — богатые, но хозяин был язвенником, уксус был для него ядом. После очередного огурца через час он хватался за живот и отпаивался лекарствами, но это не влияло на мировоззрение: продолжал фанатично закатывать банки. «Не выбрасывать же!» Свои припасы он щедро раздаривал. Доставалось и мне, но у меня тоже была язва.

Сам я специализировался на соленых грибах. Вообще-то я предпочитаю грибы собирать, а не кушать. Но если уж принес полную корзину — не выбрасывать же! Так что осенью на моем балконе появлялось полное эмалированное ведро с дарами леса. Увидев это богатство, мой друг и большой поклонник застолья восхитился: «Да нам столько водки за всю зиму не выпить!» И оказался прав: он не раз приходил ко мне позастольничать, но до ведерного дна мы в тот год так и не добрались.

* * *

Мальчишки моего поколения знакомились с алкоголем рано. Сейчас я этого не одобряю — многие спились. Но и врать тоже не хочу.

У моего школьного друга Вовки водились деньжата — его отец был дипломатом. Хранить спиртное дома Вовка опасался — если родители найдут, выйдет скандал. Зимой мы бродили с Вовкой по подмороженным арбатским переулкам, где в дворовом снегу он хранил свои заначки. Известным ему шпионским манером Вовка высчитывал шаги от водосточной трубы и лез в сугроб, откуда и извлекал початую бутылку. Он любил тягучие ликёры — вроде «Зеленого шартреза» или «Яичного». Прикончить эту липкую гадость до облепленного снегом донышка никак не удавалось, мы делали по глоточку в одном дворе и перебирались в следующий. Схронов было не один и не два.

Как-то раз Вовка даже вступил в преступный сговор с вооруженным пистолетом часовым, охранявшим здание Министерства обороны на улице Фрунзе — нашу литровую бутылку югославской вишнёвки тот честно хранил у себя в будке. Вовка знал график его дежурств, мы подходили к железным воротам, через окошечко в которых этот служивый человек протягивал дружескую руку с вишнёвкой. Сам он тоже отпивал глоточек, огненные шарики катились по подмерзшему пищевому тракту.

Наши подгулявшие одноклассники, тешившие себя отвратительным напитком, который по недоразумению именовался портвейном, озоровали, дрались и били стёкла, мы же с Вовкой, переминаясь с ноги на ногу, мирно беседовали с часовым в долгополой шинели. Он родился в деревне, ему было скучно в Москве.

Вовка стал в результате Владимиром Георгиевичем и большим знатоком материальной культуры. В его богатейшей коллекции артефактов есть и немало старинных бутылок самых затейливых форм. Но югославской вишнёвки я там не обнаружил. Наверное, мы все-таки допили ее тогда до дна.

* * *

В 1984 году вышла моя первая книга. Собственно говоря, не совсем «моя», поскольку это был перевод средневековых буддийских преданий. Но я настолько сжился с их героями, что считал книгу «своей». Книгу следовало честно назвать «Японские буддийские средневековые легенды», но всякое упоминание о религии без определения «реакционная» было тогда невозможно, и потому я назвал книгу так, как назвал — «Японские легенды о чудесах». Эти легенды и вправду полны чудесами, и моя совесть оставалась относительно чистой.

Над переводом я работал долго и тщательно, так что солидный том в о-о-очень твердом переплете, с которого я делал перевод, сильно пообтрепался. Даже корешок скособочило, хотя японцы фабрикуют книги в расчете на вечность. «Чудеса» вышли тиражом в 70 тысяч экземпляров, но в магазинах их было не сыскать — размели вчистую. Людям хотелось чудес, даже если они случились далеко и давно. Этой книгой торговали спекулянты и просили четыре номинала. Один мой знакомец спер «Чудеса» в районной библиотеке. Я этим гордился.

После выхода «Чудес» я долгое время не обращался к оригиналу, но через три десятка лет полез туда за каким-то уточнением и вдруг обнаружил между замусоленными страницами бумажку в сто долларов, которые оказались совсем не лишними. До сих пор гадаю: сам ли я отложил купюру «на черный день» или это японские боги вошли в положение и подбросили ее мне в благодарность за переводческие страдания и труды. В любом случае этот том занимает почетное место на моей книжной полке, и я ожидаю от него нового чуда.

* * *

А вот мой кот Фима запасов никогда не делал. Вылижет миску дочиста, поурчит и сладко заснет. Фима твердо знает, что я обеспечу ему каждодневный завтрак, обед и ужин. Ему уже шестнадцать лет стукнуло, а я его еще ни разу не подвел. Всем бы таких хозяев, всем бы таких котов.

Александр Мещеряков