«Пили пиво, слушали Окуджаву. В окна доносился запах черемухи…»

«Пили пиво, слушали Окуджаву. В окна доносился запах черемухи…»Булат Окуджава в дневниках времен Оттепели

У поэта соперников нету —
ни на улице и не в судьбе.
И когда он кричит всему свету,
это он не о вас — о себе.
Руки тонкие к небу возносит,
жизнь и силы по капле губя.
Догорает, прощения просит:
это он не за вас — за себя.
Но когда достигает предела
и душа отлетает во тьму…
Поле пройдено. Сделано дело.
Вам решать: для чего и кому.
То ли мед, то ли горькая чаша,
то ли адский огонь, то ли храм…
Всё, что было его, — нынче ваше.
Всё для вас. Посвящается вам.

Булат Окуджава

В этом году у Булата Окуджавы столетие. Вековой юбилей, заметим, не так уж много добавляет к непререкаемому статусу классика. Уже в 1970-е Окуджава без всяких официальных почестей воспринимался как мэтр1. Выросло несколько поколений, для которых такое восприятие естественно.

Геннадий Кузовкин. Фото Л. Рутгайзер
Геннадий Кузовкин. Фото Л. Рутгайзер

Для нашей публикации выбраны записи из дневников оттепельных лет, запечатлевшие дебют и внезапную известность Окуджавы. Кроме необычного ракурса (о нем речь впереди), на выбор повлиял научный интерес к эпохе2. Для Окуджавы она стала временем перемен к лучшему. Оттепель вернула ему родного человека — маму — и родной город — Москву. Ашхен Степановну освободили из ссылки и реабилитировали, дали квартиру в доме на Краснопресненской набережной. Окуджава смог вырваться из Калуги (где уже становился поэтом регионального масштаба) в столицу и окунулся в ее изменившуюся после смерти Сталина атмосферу, приобрел друзей-стихотворцев. Новые друзья помогли ему освоиться в московских литературных кругах. Без этой поддержки, возможно, судьба поэта была бы не так благополучна.

С эпохой своего дебюта Окуджава расчелся сполна. Его стихи, превратившись в песни, даровали утешение, надежду… Они были необходимы после войны и тирании. В каком-то смысле огромная популярность Окуджавы передает неисчислимость горя от невозвратных потерь военных и невоенных, включая те самые, где в расстрельных списках имя его отца3.

Гипотеза о необъятной жажде утешения появилась во время работы над нашей публикацией. Рискнем предложить ее в качестве ключа к мгновенному распространению песен Окуджавы и восприимчивости к ним самых разных — иногда несовместимых — страт советского общества4. Гипотеза высказана впервые5 и, скорее, навеяна работой с дневниками, чем опирается на их контент6. Военная тема в публикуемых записях не доминирует, еще реже возникает тема репрессий7. Есть только несколько наблюдений, созвучных нашим размышлениям. В 1959 году поэт Александр Аронов на обсуждении стихов Окуджавы сказал: «Его война грустная»8. Дважды в дневниках встречается песня о голубом шарике (с рефреном: «утешают») — в 1959-м9 и 1961-м10.

Ключевое для нашей гипотезы стихотворение «Молитва», которое Дмитрий Быков, автор биографии поэта, вышедшей в серии «ЖЗЛ», назвал «наиболее цитируемым произведением Окуджавы», написано во времена Оттепели, но песней стало позже — к концу 1960-х. Видимо, в беззвучном режиме «Молитва» не обладала столь же мощным воздействием. Текст опубликовал мегапопулярный молодежный журнал «Юность» в декабрьском номере за 1964 год, а дневниковая запись, где впервые упоминается «Молитва», относится к 1974 году11.

Свидетельства современников эпохи Оттепели черпались нами из прекрасного отечественного электронного ресурса дневниковых записей «Прожито». Первая из них, где упомянут поэт, датируется 1957 годом12. Следующие семь оттепельных лет13 (1958–1964) всегда находились люди, доверявшие дневнику свои впечатления о поэте и его творчестве. Особенно часто писали о песнях, они мгновенно (как сказал Л. Лазарев, со скоростью лесного пожара) разлетелись по всей стране, их слушают от мала до велика, поют на вечеринках.

Неповторимая ценность оттепельных дневников в том, что в них Окуджава запечатлен дебютантом, а затем новой звездой14, только не классиком. Ощутить его новизну не дано людям, не вдыхавшим воздух эпохи, когда поэзия Окуджавы была «зелена как трава».

* * *

Несколько слов о том, как устроена публикация. Тексты из дневников скреплены данными из хроники жизни15 Булата Окуджавы за 1953–1964 годы.

Дневниковые записи не сокращались, чтобы читатель видел действительное присутствие Окуджавы и его творчества в описании дня. В тех случаях, когда объем текста слишком велик или упоминание мимолетно, строки, где идет речь о поэте, выделены особо.

Примечаний в нашей публикации немного. Из ресурса «Прожито» перенесены только те, что введены непосредственно в тексты дневниковых записей16. К ним добавлены наши немногочисленные пояснения.

Приятно поблагодарить тех, кто помог в воплощении замысла: Дмитрия Ермольцева за дружескую отзывчивость и ценные замечания, Елену Русакову за редактуру вступительной заметки.

Также в дневниковых записях однократно встречаются еще девять произведений Окуджавы (упоминаемых или цитируемых):

1) «Полночный троллейбус» (1957; в записи 4.05.1963);

2) «Сентиментальный марш» (1957; в записи 25.10.1958);

3) «Из окон корочкой несет поджаристой…» (1958; в записи 14.01.1958, идентификация предположительная, в тексте песня названа «Автобус»);

4) «Разлюбила меня женщина и ушла не спеша…» (1959; в записи 14.02.1961 неточное цитирование или вариант строки «А я-то предполагал, что земля — это шар…», в тексте: «а я и не предполагал, что это шар…»);

5) «Женщины-соседки, бросьте стирку и шитье» (1959; в записи 31.12.1961 цитируется первая строка «Ни прибыли, ни убыли не будем мы считать…»);

6) «Бумажный солдат» (1959; в записи 4.05.1963);

7) «Декабристы», поэма (текст не идентифицирован, упомянут в записи 5.01.1964);

8) «Плывут дома, как корабли, из дальних стран» (1964; в записи 9.07.1964 песня названа «Белые ночи»);

9) «Пускай твердят иные остряки» (1964; в записи 9.07.1964 название не приведено — «шуточная»).

Биографическая хроника
1953

Лето

Поездка с женой из Калуги в Тбилиси.

22 сентября

Переход на полставки в школу рабочей молодежи № 2.

Октябрь — декабрь

Регулярные публикации стихов в калужских газетах «Знамя» и «Молодой ленинец».

1954

2 января

Рождение сына Игоря.

Июль

Межобластная конференция молодых писателей средней полосы России (Воронеж). Окуджава участвует в ней и читает свою поэму о Циолковском «Весна в Октябре». 5 августа он публикует в «Молодом ленинце» отчет о конференции.

Август

Возвращение матери Ашхен Налбандян из ссылки в Москву. Она получает квартиру в доме на Краснопресненской набережной.

5 ноября

Восстановление матери в партии.

1954

13 января

Окуджава увольняется из школы и переходит в «Молодой ленинец» корреспондентом и руководителем литобъединения при газете.

28 февраля

Реабилитация матери.

Весна

Знакомство с известным поэтом Сергеем Наровчатовым, выступавшим в Калуге.

Лето

Отдых с семьей в Туапсе. Песня «Над синей улицей портовой».

20 августа

Окуджава получает рекомендацию для вступления в КПСС.

1955

Ноябрь

Первая публикация стихов в «Новом мире».

1956

Январь

Участие в Третьем Всесоюзном совещании молодых писателей.

Калужским издательством к открытию было намечено выпустить книгу стихов Окуджавы, однако она вышла позже.

6 июня

Посмертно реабилитирован отец Шалва Окуджава.

Сентябрь

Начало регулярных появлений Окуджавы в московском литературном объединении Григория Левина «Магистраль».

Октябрь

Выход первой книги «Лирика» (Калужское книжное издательство).

Ноябрь

Переезд в Москву к матери. Песня «На Тверском бульваре» — первая из московского цикла.

Декабрь

Работа в издательство «Молодая гвардия» (редакция поэзии народов СССР).

1957

Весна

Песни московского цикла, широко исполнявшиеся в дружеском кругу. Знакомство с Евгением Евтушенко, Юрием Левитанским, Евгением Рейном, Владимиром Корниловым, Беллой Ахмадулиной.

Далее мы публикуем выдержки из дневников Нины Бялосинской-Евкиной.

* * *

«Пили пиво, слушали Окуджаву. В окна доносился запах черемухи…»Нина Бялосинская-Евкина (1923–2004)

Поэт, фольклорист (Москва). С 1950 по 1958 год работала методистом Центрального дома культуры железнодорожников (ЦДКЖ), часто выезжала в командировки в различные регионы Советского Союза. Посещала, как и Булат Окуджава, литературное объединение «Магистраль» при ЦДКЖ. Первая книга «Дорогой мой человек» вышла в 1959 году. В 1960-м стихи опубликованы в самиздатском журнале «Синтаксис» (там же появились стихи Окуджавы). Член Союза писателей СССР с 1962 года. После распада СССР — член союза писателей Москвы. В течение многих лет работала с молодыми поэтами в литературных студиях Москвы.

19 марта 1957, вторник

Вечер наш в «Факеле». [Читали: Окуджава, Забелышенский, Котляр, Долдобанов, Челноков, Астафьева, Гиленко, Бялосинская] Обсуждение. Председатель: Слабая образность большинства поэтов. У некоторых налицо сильная дидактика. Особенно у Забелышенского и Долдобанова. Смысловых ошибок много. Неудачное стихотворение о партбилете. <…> Наибольшее впечатление Астафьева, Котляр и Окуджава. У Астафьевой яркая образность, у Котляр своеобразный стиль. <…> У Окуджавы сильно влияние Мартынова. <…> [от «Факела» читают Карабчиевский, Шестаков, Сапгир, Семен Гринберг, Лайко]

16 апреля, вторник

И вот что произошло вчера вечером и этой ночью. В половине восьмого, когда я уже спустилась вниз на занятия и встречу со старыми большевиками, в читальный зал позвонил мне Коля Панченко. Он был возбужден на все три звездочки и звал меня, Наташу, Элю и Булата <Окуджаву> к себе в гостиницу. Я сказала, что это невозможно из-за старых большевиков. Но Коля ничего слушать не хотел и добил меня тем, что на днях уезжает (но это секрет от Наташи) и это чуть ли не последняя возможность повидаться.

— И потом, здесь Ёлкин, новый завотдела «Комсомольской». Он хочет с вами со всеми познакомиться. Это очень хороший товарищ. Вот он здесь сейчас со мной. Нина. Мы тебя просим, по-хорошему, по-товарищески.

Скрепя сердце я поехала. Скрепя сердце, потому что нехорошо было покидать старых большевиков и интересно послушать их рассказы, и Гриша просил быть и читать стихи о революции. <…> Когда я пришла в гостиницу, там уже были Наташа с Колей и Ёлкин. Коля познакомил нас, по сути дела, во второй раз, потому что в первый нас знакомил мельком Гриша однажды в «Комсомольской правде».

Слегка чувствовалось, что мужчины уже побывали в ресторане. А мы с Наташей были не в своей тарелке из-за покинутых старых большевиков. Но события развивались молниеносно. Позвонили, вернее, Коля позвонил (он никому не давал вздохнуть) Булату и Эле. Булат явился вскоре, а Элю ждали, хотя она ехала на машине. Во время этого ожидания я оказалась вдвоем с Колей и спросила его, что за отъезд. Он сказал, что в «Комсомолке» его положение пошатнулось из-за того, что он много возражал. И теперь его направляют собкором в Молотов. Но у него есть шанс попасть в «Молодую гвардию» на место Сикорского. Если же это не выйдет, то тогда он поедет в Молотов, но пока об этом Наташе не хочется говорить, потому что в Пермь придется перевозить семью. Я вспомнила горячий шепот Коли в мое ухо весь вечер в Калуге. О том, как <…> всё уже разрублено с женой и надо только, чтобы Наташа захотела. Что для него возврата в прошлое нет. Он, видно, тоже вспомнил и сказал тяжко: вот, думалось сразу решить, а не получается. Не всегда получается, как хочешь. Может быть, еще год, а может, и годы придется терпеть. Но это ничего. Главное быть сильными. Я сказала, что это все-таки шаг назад. «Ну что ж? — уже поучительно сказал он, — приходится иногда и два и больше шагов делать назад. Очень сложна жизнь». Я сказала, что никто, как я, не знает этого. Но всё же загрустила.

Потом уже в ресторане за столом как-то Булат оказался возле меня. Он почему-то тоже заговорил о своей семье. Сказал, что дома атмосфера жуткая. Мама совсем не принимает Галю. А ему Галя уж тоже не мила, но бросить ее невозможно, жалко. «Она со мной самое страшное прошла. Ну как ее бросишь». Мне снова взгрустнулось. <…>

<Ёлкин> всё старался рассказать, что защищал «бывших космополитов», что старается продвинуть острые материалы. Бедный! Ему приходится доказывать, что, хотя он и процветающий чиновник, всё же он честный человек. Коля успел шепнуть мне, что он славный парень, «очень эрудированный», в общем-то прогрессивный, но он здесь недавно и, конечно, никакого веса там не имеет. Я заметила, что Ёлкин наблюдает внимательно за мной. Рассматривает меня внимательнее других. <…> Но я была в хорошей форме в тот вечер, остроумна. Наташа несколько раз сделала мне комплименты на этот счет. Я подумала удовлетворенно: значит, я произвела хорошее впечатление на него, заинтересовала. Мы тоже присматривались все к нему. А он, бедный, вынужден не только оправдываться, но и опасаться всего. Сказал, что умеет танцевать буги-вуги, и испугался — не сболтнул ли лишнего. Видно, боится полететь из «Комсомолки» не за понюх табаку, да еще и с пятнышком. Вот оно, чиновничье положение. Но это потом было. А прежде — Булат пошел танцевать в ресторане, кажется, с Наташей. Коля говорит мне:

— Иди танцевать с Толей.

— А почему ты за него приглашаешь? Он захочет — пригласит.

— Да он приглашает!

И Толя оживился: «Да, да». Пошли танцевать бостон. Видно, он умеет танцевать. Но по нетрезвому делу чувствовал себя не очень умело. Да и бостон этот скоро кончился. Мы поднялись в Колин номер. И здесь-то зашел разговор о буги-вуги. Я сказала, что тоже однажды танцевала этот танец. Сказала это смелее, чем он, не оглядываясь. Все пристали: покажите да покажите. Ему, видно, очень хотелось показать свои познания в этой экзотике. Но было и неловко — что из этого выйдет? Все пристали, как у нас умеют. Пришлось показать. Говорят, здорово получилось. Но он долго еще оправдывался. Дальше пошло всё нормально. Коля читал новые стихи. Ёлкин тоже признался, что когда-то писал стихи. Прочел. Стихи — плохие. «Нет, — сказал Коля, — у тебя талант в критике проявляется». Потом стали допивать вино. Цинандали уже не было. Коньяк я пить не умею. Наташа сказала, что если смешать коньяк со сладенькой водичкой, можно кое-как выпить. <…> И вот мы отправляемся домой. Коля говорит мне:

— Ниночка, не возьмешь ли ты Толю к себе? А то он живет за городом, ему поздно ехать. Ёлкин стал отнекиваться. И мне это было страшно неудобно. И мама не любит. И я должна переезжать в мамину комнату. А тут еще мне надо работать над Витиной книжкой. Но отказать было неудобно. <…> В машине были Коля с Наташей, Эля, я и Ёлкин. Первым на пути попался мой дом. <…> Машина ушла. Мы остались вдвоем на улице. И тут начались чудеса. Ёлкин <…> отвел меня в туннель, а потом всё дальше, ища менее ветреное место.

— Я не могу пойти к тебе в дом. Никак не могу. Потому… ну просто потому что ты мне нравишься.

Я поняла, что значит остолбенеть. Но он не дал мне сказать ни слова. Как только он произнес это слово, он стал говорить много и серьезно. Он говорил, что был счастлив независимостью и трудом. Он с пятнадцати лет зарабатывал больше отца. Легко печатался. «И вот теперь у меня есть книжки, я работаю в „Комсомольской правде“ (конечно, я знаю, что ничего особенного там не сделаешь сейчас), у меня скоро будет комната. Но для чего это всё? Мне уже 27 лет».

Я засмеялась.

— Я понимаю, может быть, это смешно.

Я сказала полугрустно-полуснисходительно:

— Я потому смеюсь, что мне тридцать четыре.

Но его это не остановило. Он продолжал говорить о том, что ему не нужны его книги, его гонорары, его комната, если у него нет родной души. Что ему надо прийти в эту комнату, поцеловать жену, лечь рядом, рассказать ей всё-всё, чтобы она его поняла. Да, да, — он употреблял точно эти, простые и открытые слова. Поцеловать, лечь рядом, рассказать. Он говорил, что не скроет, — он женат. Это глупая детская женитьба. Она мещанка, с ней всё покончено. Но как он будет приходить в свою комнату, в пустую? <…> Он стоял под дождем и умолял, молил меня о милости, не подозревая, как дорого он меня покупает. По сути дела, он предлагал мне всё, что я могла бы желать: переезд от мамы, уход с работы, журналистскую работу, публикации стихов, заботливого мужа, сына, и даже — платья. Взамен он готов был видеть меня с любыми недостатками и ничего не просил, даже бытовой заботы. Он хотел только немного того, что у меня бьет через край: человечности.

А я стояла и думала, как бы ему складнее и как можно менее обидно объяснить, что сделка не состоится. <…> Когда он взял руку, я осторожно отняла ее и начала говорить. Я хотела длинно и обстоятельно объяснить, что это невозможно. Но вдруг сказала только одну фразу:

— Просто ты опоздал, я давно уже люблю одного трудного человека. <…>

Мы стояли под дождем. Было два часа. <…> Он совсем вымок, и я сказала:

— Но ведь тебе уже поздно ехать. Пойдем к нам ночевать. Одно к другому не относится.

— Нет, ночевать я к тебе не пойду. Это мне тяжело. Я хочу тебя поцеловать.

Он снова поцеловал мне руку и ушел. Ушел, как пишут в романах, в дождь.

1958

Осень

Выход второго сборника стихов «Острова» (Москва, «Советский писатель»).

25 октября, суббота

Три полосы «Литературной газеты» посвящены Нобелевской премии Пастернака. Конечно, очень хотелось бы прочесть самой роман. Но цитаты весьма убедительно показывают контрреволюционность произведения. <…>

Оказывается, действительно была манифестация трудящихся у Союза писателей в связи с Пастернаком. Прежде Пастернака знала кучка изысканной интеллигенции (главным образом литературная), теперь — весь Союз.

У Левиных сговорились не говорить о Пастернаке. Но едва сели, прежде всего заговорили о нем.

День рождения Гриши.

Я обещала прийти в 7 часов с посудой. Пришла в половине девятого. Инна в кухне. Ничего не готово. Беба с покупками входила со мной. Булат <Окуджава> на машинке выстукивал одним пальцем новую песню. Эльмира выстукивала одним пальцем на рояле неизвестно что. Я ушла на кухню. Вслед за мной пришел Даниил Атнилов. <…>

Инна: «Бокову и Слуцкому я не могу выговаривать. А Акопу я скажу: для меня ты что ты был беспорточным студентом, что ты чуть не зам. Суркова — одинаково». <…>

Феликс: «Дай мне „Литгазету“. Я пока почитаю».

Инна: «Никакого Пастернака. Мы все сговорились сегодня: о нем ни звука. Если ты хороший брат, иди займи гостей».

Феликс: «Я сейчас кроме домработниц и Пастернака ни о чем не могу говорить». <…>

Наровчатова Галя находит, что я очень похорошела. Они отдыхали в Коктебеле. Серёжа трезв. <…> Пришел Светлов. Матеу оказался уже в комнате. Впервые с женой. Вера Ивановна. <…> Мест не хватило. Гриша срочно догадался придвинуть письменный стол. Посыпались бумаги. Эльмира заранее заняла место. Усадила Бокова. Я помогала двигать стол. Эльмира <…> тихо жалуется Бокову на безалаберность этого дома.

Наровчатов радуется: «Левин именинник. Мы избавлены от длинных тостов».

Я: «Ничего, он отыграется на втором тосте».

Наровчатов: «Нет, ему слова не давать. Пить только за Левина».

Булат: «Чернила не швыряли в Союз писателей?»

Феликс: «Я романа не читал, но я читал стихи…» (словно все мы читали роман).

А Боков, видно, читал. Он с оттенком смакования сказал: «В этом романе есть такое место — офицер спрашивает комиссара: зачем вы освобождаете тех, кто вас не просит освободить их». Но никто не проявил интереса, и он осекся.

Тост Бокова: «За два народа, еврейский и русский, у которых был одинаково трудный путь». Галя Наровчатова отмахнулась так досадливо. И в этом был подлинный интернационализм.

Кто-то: «Я присоединяю сюда еще один народ — испанский».

Я: «И все другие народы, поскольку у каждого народа тяжелый путь».

Гришин тост за Светлова. Кому как он дорог. Матеу — как автор «Гренады».

Светлов: «Вы пригласили меня, как Джамбула». Тост за Матеу. Матеу поет испанские песни. Гренада моя. Светлов слушает. Володя переводит.

После песни Светлов: «Сегодня никакого новоселья, сегодня никаких именин. Сегодня мой творческий вечер».

Стихи Атнилова, посвященные Грише. <…> Боков поет частушки под гитару. После Матеу. Все восхищены.

Феликс: «Это всё записи. Или что-то благосочиненное».

Боков: «Попробуй сочини:

Вот и кончилась война.
Я осталася одна.
Я и лошадь, я и бык,
Я и баба и мужик.

Попробуй, Твардовский и Исаковский вместе взятые».

Яростно показывает кукиш: «Вот! Не выйдет! Слабаки! Все мы против этого слабаки!» <…>

Сергей читает «Волчонка».

Светлов: «А ну попробуй прочитать вторую строфу первой, а первую второй». Получилось оригинально. <…>

Серёжа заинтересовался. Но дальше Светлов сказал, что не нужно тут еврейского мальчика, что это погоня за сенсацией. Пусть будет национальный мальчик. Но Серёжа буквально и энергично показал ему фигу и сказал:

— Фига! Не надо еврейского мальчика. «Интернациональный ребенок!»

— Дурак ты. Я не сказал «интер».

— Тебе хорошо, старому еврею, благодушествовать.

Булат с гитарой поет свои романсеро. В шейном платке вместо галстука. «Я всё равно паду на той…» Булат читает стихи. Люба восхищена. Михаил Аркадьевич пришел на пятом стихотворении: «Я ничего не понимаю. Вы очень мило всё это делаете, у вас даже есть внутренние рифмы. Но я берусь научить за двести рублей в месяц в течение полугода любого человека этому. Вы можете восхищать кучку интеллигентов. А мне нужна аудитория. И та, которая у Софронова, нужна».

Мы все набросились на него. И тут вдруг Люба: «Знаешь, Миша? Ты хвалил такие стихи, только оттого, что они были в юбке. Какая-то баба, которая привезла тебе бритву из Германии. Просто блядюшка…» <…> Светлов согласился с ней: «Да, потому что я ошибался». <…>

Заговорили о Пастернаке. Люба: «Не понимаю, почему спохватились сейчас. Надо было тогда, когда ходил этот роман в списках, не только в Москве. Устроить обсуждение. Он же бесперебойно давал его на размножение. Или тогда, когда он был опубликован за рубежом, когда была вся эта пресса… А сейчас дождались премии. Получается, что мы обиделись на премию, а не на его поступок».

— Почему он это сделал?

Светлов: «Потому что он дурачок в некотором смысле».

1959

1 марта, воскресенье

Новая песенка Булата:

Девочка плачет:
шарик улетел.
Ее утешают,
а шарик летит.
Девушка плачет:
мало женихов.
Ее утешают,
а шарик летит.
Женщина плачет:
муж ушел с другой.
Ее утешают,
а шарик летит.
Плачет старушка:
мало пожила…
Опустился шарик,
а он голубой.

— Песня эта народная, — сказала я.

Кто-то исправил: это Булат написал.

Сашка: «А он народные тоже пишет».

Вечер Евтушенко в Литературном музее. Билеты проданы уже утром в воскресенье. На окнах в форточке те, кто не смог пройти. За окном: «Громче». Записка: просят организовать еще один вечер в более обширной аудитории.

— У меня личных более обширных аудиторий нет.

Женя собранный, бледный, очень волнуется. Чуть заикается. Жарко. Попросил разрешения снять пиджак. Белоснежная рубашка. Галстук красивый с редкими разноцветными полосками. По-модному завязанный малым узлом, длинный. На манжетах не запонки, а пуговицы.

Сильный грипп. Говорит в нос. «В кдишке» — в книжке.

Несколько стихотворений, объединенных под названием «Из дневника морально-устойчивого человека». <…> «Я сегодня прочел 14 новых стихотворений. Вы даже не заметили».

Во время перерыва форточники открыли окно и проникли в зал. Тем, кто стоял за закрытым окном, стало досадно. И они разбили его. Дама, ведшая вечер, строго: «По не зависящим от администрации причинам второе отделение может стать очень коротким».

Женя: «Я прошу объявить тем, кто на улице, что если они будут пробиваться в окна, вечер придется прекратить. Вообще ни к чему хорошему это не приведет ни для вас, ни для меня».

Еще в первом отделении записка: просят Евтушенко продолжить вечер на улице. Председатель объявляет, что он болен, поэтому невозможно. Попросили читать «с этой стороны», т. е. там, где окно. И во втором отделении трибуну перенесли. Женя сказал, чтобы чуть открыли окно. <…>

Попросили какое-то стихотворение. «Это меня огорчает и радует. Потому что это стихотворение Винокурова. Могу прочесть». <…>

— Прочтите любимые.

— Любимых стихов у поэта не бывает. Стихи у него как дети. Даже дефективный, даже уродец — любим и дорог. <…>

Прочел о том, что надоело думать. Реплика: «Правильно, Евтушенко — не думайте». Евтушенко тотчас объявляет следующее стихотворение: «Совет подлеца».

Читал без зажима все свои острые стихи. <…>

Публика солидная. Много пожилых людей. Хорошие ребята. Есть и изысканные женщины. Есть и стиляги настоящие.

Этот, в общем, из другого мира человек, не чуждый мне, но всегда, при самом простом дружеском разговоре, чужой, поверхностный знакомый, когда стоит в отдалении на трибуне и читает, ощущается до конца родным, близким человеком, словно я целовала его, всю жизнь веду и иду с ним, живу с ним в единой комнате, стирала эту рубаху. Отчего это? Верно, это и есть близость от точности слов. Об этом нельзя рассказать — смешно. Но можно написать стихи.

Июнь

Переход в «Литературную газету», на должность редактора отдела поэзии.

15 июня

[Магистраль, обсуждение стихов Окуджавы]

Аронов: «Многого не понимаю. Неизвестно из чего рождается. Качественная определенность Окуджавы. За этим стоит мелодия. Городской романс (песня, которую бормочут под нос). Логика не путешествия пешком, а логика полета (с птичьего полета больше радиус обозрения). Заострение формулировок, афористичность — не в духе поэтики Окуджавы. Его война грустная. <…> Для Булата История — это то, что происходит внутри него». <…>

Янов: «Социальный поэт только в стихах о войне».

Лунева: «Самый большой взлет на стихах о войне. Поэма — уже сказанное, не выход в новое».

Гиленко: «Стихи о войне наиболее сильные, важные». <…>

Левин: «Военная тема Окуджавы — спорная».

Осень

Первые записи Окуджавы на магнитофон в квартирах Льва Аннинского и Аллы Рустайкис.

Декабрь

Выступления в Ленинграде на поэтических вечерах по случаю выхода сборника «День поэзии».

Геннадий Кузовкин

Продолжение следует


1 В 1982-м у него появляется строчка «в классической поре…», не о себе, конечно, но появляется.

2 Публикация подготовлена в партнерстве с научно-просветительским отделом Музея Булата Окуджавы и Проектной лабораторией по изучению творчества Юрия Любимова и режиссерского театра XX–XXI веков (НИУ ВШЭ). В настоящее время лаборатория исследует культуру Оттепели (см.: Кузовкин Г., Чарный С. «Кто же теперь вредители?..» Отклики москвичей на арест и освобождение «врачей-вредителей» // ТрВ-Наука № 402 от 23.04.2024. trv-science.ru/2024/04/kto-zhe-teper-vrediteli-otkliki-moskvichej-na-arest-i-osvobozhdenie-vrachej-vreditelej/).

3 Пётр Фоменко и Борис Вахтин нашли слова. чтобы выразить эту мысль не громоздко, без лишнего пафоса — одной строкой: «На всю оставшуюся жизнь нам хватит горя и печали». Это строка из песни к телефильму о войне близка поэтике Окуджавы и даже его мелодике.

4 Например, диссиденты и чекисты.

5 В эссе «Сон об Окуджаве» («Огонёк», 27.12.1999) Михаил Поздняев назвал Окуджаву «великим утешителем», но его рассуждения шли в ином ключе (kommersant.ru/doc/2287118). «Певцом, посланным Богом для утешения и просветления вечно тоскующей о чем-то русской души» назвал Окуджаву Виктор Астафьев. Слова Астафьева процитированы в воспоминаниях Л. Лазарева об Окуджаве без указания на источник (см. Лазарев Л. «А мы с тобой, брат, из пехоты…». Из книги «Уходят, уходят, уходят друзья…» // Гройсман Я. И., Корнилова Г. П. Встречи в зале ожидания. Воспоминания о Булате. Нижний Новгород: Деком, 2003 С. 65. То же // litlife.club/books/11169/read?page=65). Астафьев и Лазарев — оба ровесники поэта и ветераны войны. Приведенная фраза Астафьева завершает его размышления о том, кто особенно скорбит об уходе поэта: учителя, врачи, сельские газетчики.

6 Поэтому автор гипотезы предпочел бы не спешить и отложить на время размышления: во-первых, о том, осознавал ли поэт эту жажду утешения или врачевал собственную боль (см. эпиграф); во-вторых, о восприятии Окуджавы за пределами городского культурного пространства. У гипотезы уже нашелся оппонент, который указал на присутствие в репертуаре Окуджавы веселых песен. На наш взгляд, исключать из лекарств от горя веселые песни Окуджавы опрометчиво. Веселых песен вообще меньше, чем хотелось бы.

7 В записи 9.07.1964.

8 В записи 15.06.1959.

9  Коллега Булата Окуджавы по поэтической студии записала песню в свой дневник 1.03.1959.

10 Также в дневниковых записях «некинофицированная» песня о голубом шарике по частотности упоминаний идет почти вровень с песней «Веселый барабанщик» (1957), прозвучавшей в фильме «Друг мой, Колька». Текст «Веселого барабанщика» тоже переписан в дневник полностью (в записи 18.06.1962). В другой записи (29.03.1963) упоминается исполнение детьми. В третьей записи (29.09.1964) стихотворение-песня присутствует косвенно, там говорится об одноименном поэтическом сборнике («Веселый барабанщик», 1964).

11 Запись 24.03.1974.

12  Корпус дневников «Прожито», о котором говорится далее, продолжает комплектоваться, поэтому для корректности наблюдений о первых записях (здесь и в предыдущем абзаце) следует обозначить время обращения к этому ресурсу: апрель–май 2024 года.

13 1964-й не все считают последним годом Оттепели, сторонники концепции Большой Оттепели относят ее финал к 1968-му, но наша публикация посвящена дебюту будущего классика, поэтому не было причины включать в выборку свидетельства после 1964-го.

14 Именно так он назван в записи, датированной 31.12.1961. В том же дневнике находим другие признаки новизны: автор фиксирует свое участие в споре об Окуджаве, которого вдобавок именует «Акуджава» (правильное написание фамилии ему еще незнакомо).

15 Предоставлена Музеем Булата Окуджавы, в ее основе — биохроника из кн.: Быков Д. Л. Булат Окуджава. М.: Молодая гвардия, 2009. С. 758–767.

16 На «Прожито» еще не создан целостный научно-справочный-аппарат и массив комментариев. Сотрудники «Прожито» ищут и, не откладывая, вводят в научный оборот дневники, этот приоритет коллег разделяется нами. Вкрапления имеющихся на «Прожито» комментариев было решено не воспроизводить, чтобы сохранить единство стиля публикации.

Подписаться
Уведомление о
guest

0 Комментария(-ев)
Встроенные отзывы
Посмотреть все комментарии
Оценить: 
Звёзд: 1Звёзд: 2Звёзд: 3Звёзд: 4Звёзд: 5 (2 оценок, среднее: 5,00 из 5)
Загрузка...